Сочинение Если бы у меня дома жила обезьянка
Если бы у меня дома жила обезьянка… Иногда, когда за окном идет скучный осенний дождь или когда уроки делаются особенно долго, я закрываю глаза и представляю себе эту удивительную картину. Она начинается не с самого зверька, а с легкого шороха за дверью моей комнаты. Потом щелчок — дверная ручка опускается вниз. И в проеме появляется она. Ее зовут Чита. Не знаю почему, но это имя пришло сразу, как будто было написано на ее смешной умной мордочке. Чита — небольшая мартышка с шелковистой серо-оливковой шерсткой, белой грудкой и невероятно выразительными темными глазами, в которых плещется целое озеро озорства и любопытства. Ее тонкие, цепкие пальцы с аккуратными ноготками кажутся такими же ловкими, как пальцы скрипача или часовщика. Она входит в комнату не как кошка — грациозно и тихо, а как маленький торопливый инженер, который только что получил важное задание и уже видит вокруг тысячу интересных деталей, требующих немедленного изучения. Первое, что исчезло бы в нашем доме, — это понятие «скучный порядок». Мои учебники на столе перестали бы лежать стопками. Чита выстроила бы из них нечто вроде башни, непременно увенчав конструкцию ярким ластиком в виде клубнички. Карандаши из стакана перекочевали бы в горшки с цветами, потому что ей обязательно нужно проверить, хорошо ли держится земля. А пульт от телевизора рано или поздно обнаружился бы в холодильнике, рядом с йогуртом: ей было бы интересно, понравится ли холодному пластмассовому коробочку соседство с кефиром. Мама, конечно, сначала вздыхала бы, но потом, найдя свои спицы для вязания аккуратно воткнутыми в комнатное растение как заборчик, не смогла бы сдержать улыбки. У Читы был бы свой строгий распорядок дня. Утром она обязательно забиралась бы ко мне на кровать, садилась на подушку и начинала внимательно разглядывать мое лицо, тихонько попискивая, как будто спрашивая: «Ну что, пора вставать?» Потом мы шли бы завтракать. Ее стол — это высокий стул с пристегнутой тарелочкой. Она ела бы фрукты, держа кусочек яблока или банана в обеих ручках, очень сосредоточенно и аккуратно. А крошки потом собирала бы с колен не пальцами, а губами — смешно и быстро. Зато обед был бы временем испытаний. Суп она пробовала бы ложкой, но обязательно захотела бы проверить его температуру пальцем, что заканчивалось бы небольшой лужицей на столе. И уж конечно, она считала бы своим долгом попробовать еду из моей тарелки, деликатно вытянув заинтересованную ручку. После школы — наше главное время. Чита встречала бы меня у двери, сидя на плече у папы, и радостно урчала. Мы бы играли. Ее любимой игрушкой стал бы не купленный в зоомагазине мячик, а обычная картонная трубочка от бумажных полотенец. Она могла часами совать в нее разные мелкие предметы, а потом вытряхивать, засовывать снова и смотреть одним глазом в отверстие. Еще она обожала бы возиться с коробкой с пуговицами: перебирать их, откладывать самые блестящие, пробовать на зуб (пуговицы, конечно, были бы крупными и безопасными). А однажды она открыла бы для себя магниты на холодильнике. Это стало бы величайшим открытием! Она бы снимала их, прилепляла к себе на шерстку, к моей футболке, складывала в пирамидки. Мир для нее был бы полон тайн, которые нужно раскрыть через прикосновение, вкус и движение. Но самая большая перемена произошла бы не в интерьере, а в нашей семейной жизни. Мы бы разговаривали больше и иначе. Не «как дела в школе», а «смотри, что Чита вытворила сегодня!». Папа, придя с работы, первым делом спрашивал бы: «А где наша проказница?» И она, услышав его голос, мчалась бы из комнаты, чтобы запрыгнуть ему на плечо и начать внимательно рыться в его волосах, делая вид, что ищет там что-то очень важное. Это был бы ее способ сказать «привет» и «я тебя люблю». Мама научила бы ее помогать (или мешать) на кухне — например, подавать чистые ложки из сушилки. И конечно, Чита стала бы королевой вечеров. Когда мы садились бы смотреть фильм, она устраивалась у кого-нибудь на коленях, закутавшись в уголок пледа, и серьезно следила за происходящим на экране, особенно если там были другие животные или быстро движущиеся объекты. А когда ей становилось скучно, она тихонько начинала искать на нашей одежде несуществующие ворсинки. Были бы и трудности, конечно. Пришлось бы навсегда забыть о хрустальной вазе на тумбочке и о том, чтобы оставлять на столе телефон или ключи. Все шкафы с посудой и бытовой химией обзавелись бы надежными защелками. Растения пришлось бы переставить повыше, потому что Чита обязательно решила бы, что земля в горшках — отличный материал для лепки. А однажды она, наверное, додумалась бы включить воду в ванной и устроила бы там маленькое наводнение, сидя на краю и с восторгом хлопая ладошками по бурлящей воде. Пришлось бы объяснять друзьям, что в гости можно приходить, но сумки лучше держать закрытыми, а то наша исследовательница немедленно начнет инвентаризацию их содержимого. И уж конечно, мы никогда не могли бы уехать всей семьей на неделю, просто оставив ей миску с кормом. Ей нужны были бы постоянное общение, забота и компания. Она бы не просто жила в доме, она бы стала частью семьи, а за таких отвечают полностью и навсегда. Самое удивительное, чему научила бы меня воображаемая Чита, — это видеть мир заново. С ней я посмотрел бы на свою комнату не как на место с кроватью, столом и шкафом, а как на страну приключений. Высокая спинка кресла — это отличная скала для восхождения. Занавеска — лиана, на которой можно покачаться (под строгим присмотром, конечно). Тени от лампы на стене — целый театр, где можно показывать смешные руки-куколки. Она напомнила бы мне, что любопытство — это не глупость, а двигатель всего на свете. Что даже в обычной столовой ложке можно разглядеть свое смешное отражение, а в звуке шелестящего пакета — целую симфонию. Она, такая маленькая и дикая, показала бы, что значит быть полностью живым здесь и сейчас: радоваться солнцу на полу, ужасаться грозе за окном, требовать немедленных объятий, если страшно, и беззаветно доверять тому, кто тебя любит. Если бы у меня дома жила обезьянка, я, наверное, стал бы другим. Более терпеливым, потому что нельзя сердиться на существо, которое просто познает мир. Более наблюдательным, потому что хотелось бы понимать каждое ее чириканье и жест. Более ответственным, потому что рядом есть тот, кто полностью от тебя зависит. И конечно, более счастливым, потому что после самого сложного дня тебя дома встречает не тишина, а теплый, шершавенький комочек, который вцепляется тебе в свитер всеми четырьмя лапками, зарывает нос в шею и тихо вздыхает — так, как вздыхают, когда наконец-то добрались до самого безопасного и любимого места в мире. А вечером, укладывая Читу в ее уютный домик-гамак, я смотрел бы в ее сонные, полузакрытые глаза и думал, что мы с ней очень похожи. Она тоже учится каждый день, только ее школа — это весь наш дом. Ее уроки — это законы физики (что упадет, если толкнуть), этики (мама сердится, если раскапывать цветок) и любви (когда обнимаешься — тепло и хорошо). И я бы засыпал с мыслью, что завтра нас ждет новый день открытий. Завтра она, может быть, впервые поймет, как открывается окно, или попробует нарисовать что-нибудь краской (конечно, на полу). Завтра мы снова будем вместе исследовать эту большую, загадочную и такую интересную вселенную под названием «дом». Вот так бы и жили. Не как человек с экзотическим питомцем, а как два любопытных существа, разных, но в чем-то очень одинаковых. Она научила бы меня радости простых вещей, а я оберегал бы ее сложный и хрупкий мир. И в этом, наверное, и есть самая главная магия: если бы у меня дома жила обезьянка, дом перестал бы быть просто местом, где мы спим и едим. Он стал бы настоящим, живым, шумным и трогательным домом — полным сюрпризов, нежности и веселой, неугомонной обезьяньей любви.