Сочинение Жизнь и быт деревни Раменье Псковской области накануне войны
Деревня Раменье, затерянная среди псковских лесов и лугов, жила в тот последний, предвоенный год своей особой, устоявшейся жизнью, будто огромное тихое озеро, в котором всё уже давно нашло своё место. Казалось, так было всегда и так будет продолжаться вечно: зима сменяет осень, весна прогоняет зиму, а летом приходит пора тяжёлой, но такой знакомой работы. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в самом воздухе того лета 1940-го уже витала какая-то тревога, смутная и невысказанная. Она пряталась в разговорах мужчин у конюшни, в притихших вечерами избах, когда по радио доносились незнакомые голоса из далёкой Москвы. Деревня наша была небогатой, но крепкой. Избы, в основном, стояли прочные, с резными наличниками, хотя и почерневшие от времени и дождей. Центром всей жизни была, конечно, улица — широкая, немощёная, превращавшаяся в весеннюю распутицу в непролазное месиво, а летом утопавшая в высокой пыли. На самом её верху, на пригорке, красовалась деревянная церковь во имя Святого Николая Чудотворца. Её колокольня, уже немного покосившаяся, была видна отовсюду, и мерный благовест задавал ритм всем деревенским дням: к обедне, к вечерне, к празднику. Рядом с церковью — сельсовет, небольшой белый домик с красной звездой, и контора колхоза «Новая заря». Колхоз был нашим общим миром. Все взрослые, от мала до велика, трудились в нём. Главным богатством были поля: ржаные, овсяные, льняные. Помню, как в июле они превращались в синее море — цвёл лён. Это была картина неописуемой красоты, будто само небо опустилось на землю. А потом наступала страда — время жатвы. Всё Раменье выходило в поле. Жали вручную, серпами, с рассвета до заката. Женщины, закутанные в платки от солнца и пыли, двигались цепочкой, их серпы звенели в такт. За ними шли ребятишки, вязали снопы. А в небе парили жаворонки, и их песня смешивалась со скрипом телег и окриками бригадира. Пахло спелой соломой, горячей землёй и потом — честным, трудовым потом, которым и держалась наша жизнь. Каждая семья имела и своё небольшое подспорье — огород да скотину. Корова в хозяйстве была кормилицей, с ней обращались почти как с членом семьи. Утром и вечером по деревне стоял перезвон колокольчиков — это гнали стадо на выпас за речку, к заливным лугам. У нас была Зорька, рыжая, с белым пятном на лбу. Я, тогда ещё пацан, часто ходил за ней, а вечером, помогая матери доить, утыкался лицом в её тёплый бок, слушая ровное шипение струй в подойник. Кроме коровы, почти в каждом дворе водились куры, овцы, а у кого побогаче — и поросёнок. Всё это требовало бесконечной заботы, но без этого было не выжить. Мир нашей деревни был невелик и обозрим. Все знали всех: кто как живёт, кто чем дышит. Соседи были не просто людьми за забором, а частью твоей судьбы. Помогали, чем могли: кто дрова нарубит старухе Анисье, у которой сыновья в городе, кто поделится творогом, если у соседей корова заболела. А по вечерам, особенно длинными зимними, ходили друг к другу «на посиделки». Взрослые обсуждали дела, женщины пряли или вязали, а мы, детвора, слушали сказки да страшные истории про лешего и водяного, которых, как уверяла нас бабка Матрёна, водилось видимо-невидимо в наших лесах и в омуте реки Великой. Но даже в этой, казалось бы, незыблемой жизни были свои трещины. Многие мужики ещё помнили времена до колхозов, своё хозяйство. И хоть вслух не роптали, но в глазах иногда читалась тяжёлая дума. А кое-кто и вовсе исчез из деревни в страшные тридцатые годы — об этом шёпотом говорили старики, замолкая при виде председателя. И была ещё одна незаживающая рана — война с финнами. Из Раменья ушло на ту войну несколько человек. Вернулись не все. А те, что вернулись, — молчаливые, суровые, с какими-то далёкими глазами. Они не любили рассказывать, а если начинали, то речь шла не о подвигах, а о страшном холоде, о глубоком снеге. И вот наступил 1941 год. Весна была на удивление ранней и тёплой. Природа будто торопилась жить. Ярко зазеленели озимые, зацвела черёмуха, наполнив деревню пьянящим ароматом. Но люди чувствовали себя неспокойно. С запада, от границы, которую все знали было недалеко, приходили странные вести. Говорили, что там, по ту сторону, день и ночь гудят моторы, скапливаются войска. Мужики, собравшись у колодца или в бане, долго и негромко разговаривали, а мы, мальчишки, подслушивали, затаив дыхание. Слышались непривычные слова: «танки», «нацисты», «Гитлер». По радио всё чаще звучали голоса Левитана, говорившие о международном положении, о необходимости бдительности. В школе, где я учился в пятом классе, тоже что-то изменилось. Учитель истории, Михаил Иванович, фронтовик с той, гражданской, вместо урока вдруг начал рассказывать нам, как важно любить и защищать свою Родину. Он смотрел на нас так серьёзно, будто прощался. А на уроках физкультуры мы вдруг стали больше бегать и учиться метать гранаты — деревянные муляжи. По деревне прошёл слух, что скоро начнут копать где-то противотанковые рвы. Это уже было по-настоящему страшно. Война из чего-то далёкого, газетного, вдруг стала ощутимой, приблизилась вплотную. Последняя мирная неделя врезалась в память навсегда. Стояли необыкновенно солнечные, тёплые дни. Мы, отбросив все тревоги, купались в реке, ловили раков, гоняли мяч на лугу. Девчонки рвали полевые цветы и плели венки. Вечерами слышались песни под гармошку — гуляла молодёжь. Казалось, сама жизнь бьёт через край. Мама в субботу, 21 июня, испекла свежий хлеб, и весь дом наполнился этим божественным, самым мирным на свете запахом. Вечером мы сидели на завалинке, смотрели, как гаснет багровая заря над лесом, и слушали, как пастух гонит стадо. Всё было так тихо, так привычно. Но уже на следующее утро, в воскресенье, эту тишину разорвал на части истошный рёв мотоцикла. Это примчался рассыльный из райцентра. Его лицо было белым как мел. Он что-то прокричал председателю, и через несколько минут над деревней завыл, разрывая душу, пожарный горн — сигнал сбора. Люди бежали к сельсовету, не понимая, в чём дело. И тут из чёрной тарелки репродуктора, висевшего на стене, полился знакомый, но теперь до боли чёткий голос: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в четыре часа утра… без объявления войны…» Наступила абсолютная, леденящая тишина. Кто-то из женщин тихо ахнула, кто-то начал креститься. Мужчины стояли, сжав кулаки, глядя в землю. В этой тишине я вдруг осознал, что только что закончилось. Закончилась наша прежняя жизнь — с её размеренным бытом, с запахом свежего хлеба и сена, с синим цветением льна, с посиделками и песнями. Начиналось что-то страшное и неизвестное. Я посмотрел на лица односельчан — на родное, испечённое солнцем лицо отца, на перекошенное ужасом лицо матери, на суровые, внезапно постаревшие лица соседей. Деревня Раменье, всё наше маленькое мироздание, замерло на пороге бездны. А в небе, уже по-другому безоблачном и ясном, продолжали петь свои беспечные песни жаворонки, будто ничего и не случилось.