Сочинение Один день из жизни древнего римлянина
Первый луч солнца прокрался в маленькое оконце под самой крышей. Он скользнул по глиняной чаше, зацепился за край простой деревянной кровати и упал мне прямо на лицо. Я зажмурился и потянулся. День начался. Меня зовут Марк, мне двенадцать лет, и я живу в Риме, в самом сердце великой Империи, на холме Авентин. Наш дом — инсула — высокое, в пять этажей, здание из кирпича и бетона. Мы живём на самом верху, где квартиры самые дешёвые и шумные. Снизу уже доносится грохот повозок по булыжной мостовой, крики разносчиков и общий гул просыпающегося миллионного города. Я вскочил с койки, застеленной грубым шерстяным покрывалом. На полу стоял кувшин с водой для умывания. Ополоснув лицо и проведя пальцем с зубным порошком из толчёной пемзы и соды по зубам, я быстро надел тунику — простую льняную рубаху до колен. Мать, Ливия, уже хлопотала у небольшого очага, раздувая угли под железной сковородой, где шипели лепёшки из полбяной муки. Запах хлеба смешивался с дымком и вечным запахом города — смесью человеческого пота, специй, конского навоза и дыма из тысяч очагов. — Не зевай, Марк! — сказал отец, Гай, застёгивая на плече пряжку своей более дорогой шерстяной туники. — После завтрака — сразу в школу. А мне пора в лавку. Отец был сапожником. Его мастерская располагалась прямо на первом этаже нашей же инсулы, выходя витриной на оживлённую улицу. Наш завтрак, иентакулум, был скорым: те самые лепёшки, немного сыра, оливки и разбавленное водой вино. Мы ели стоя, торопливо. Пожелав отцу удачного дня, я схватил свои восковые таблички и стиль — заострённую палочку для писания — и выскочил на улицу. Воздух снаружи ударил в лицо волной звуков и запахов. Узкая улочка была подобна живому существу. Мимо с грохотом пронеслася запряжённая мулом повозка, гружёная амфорами с оливковым маслом из Испании. Рабы-водоносы с коромыслами на плечах ловко лавировали между пешеходами. Из пекарни на углу вырывался душистый пар свежеиспечённого хлеба. Я нырнул под навесы лавчонок, где уже выкладывали товары: тут и яркие ткани, и блестящая бронзовая посуда, и вяленая рыба из далёкого Понта. На перекрёстке у фонтана, где все брали воду, толпились горожанки с кувшинами, обсуждая последние сплетни. Я бежал, оббегая лужи и кучки мусора, которые к утру ещё не успели убрать рабы. Школа грамматиста располагалась в портике недалеко от форума. Это был просто навес, под которым стояли скамьи для нас, мальчиков. Девочки учились дома. Наш учитель, Луций, строгий мужчина с плешью и вечно насморкающимся носом, уже сидел в своём кресле. Мы, человек двадцать, уселись на скамьи, положив таблички на колени. — Сегодня мы продолжим разбирать «Энеиду» Вергилия, — провозгласил Луций хриплым голосом. — Марк, начни читать со слов «Бойся данайцев, дары приносящих…» Я начал, стараясь выводить буквы на воске чётко и красиво. Урок состоял из чтения, заучивания отрывков наизусть и письма. Мы изучали латынь, греческий, историю великих предков и мифы. Солнце поднималось выше, становилось жарко. Под навесом гудели мухи. Со стороны форума доносились отрывистые возгласы оратора, речь которого слушала какая-то толпа. Мой друг, Луций, сын торговца тканями, толкнул меня локтем и прошептал, пока учитель разбирал сложное место у Гомера: — Слышал? Говорят, сегодня в Большом цирке будут гонки колесниц! Синие против зелёных! Я загорелся. Гонки! Это было событие. Мы обменялись взглядами, полными нетерпения. Обещанное зрелище делало последний час учёбы невыносимо долгим. Наконец, Луций отпустил нас. Обычно я шёл помогать отцу в мастерскую, но сегодня был особый день. Мы с Луцием, как стрелы, помчались домой, чтобы быстро перехватить еды и отпроситься на игры. Мать, поколебавшись, дала мне лепёшку с мёдом и кусок колбасы, строго наказав быть осторожным и не лезть в толпу.
— И помни, ты должен вернуться до заката!
Мы кивнули и помчались прочь. Дорога к Большому цирку, Циркус Максимус, была запружена народом. Весь Рим, казалось, стекался к длинному-предлинному стадиону между холмами. Здесь царила атмосфера всеобщего праздника. Продавцы с подносами наперевес выкрикивали: «Холодную воду!», «Варёные улитки с соусом!», «Ветчину из Гадеса!». Мы, ловко протискиваясь между тогами сенаторов в пурпурных полосах и грубыми туниками рабов, нашли вход на самые верхние, бесплатные, места для плебеев. Вид, открывшийся сверху, заставил меня задохнуться. Гигантская песчаная арена, разделённая низким бортиком-спиной, была обрамлена рядами мраморных сидений, которые поднимались к небу ярус за ярусом. Их заполняла разноцветная, шумящая масса людей — более ста тысяч человек! Воздух дрожал от гула голосов, смеха, споров. Знатные патриции в белоснежных тогах располагались внизу, на лучших местах, под навесами от солнца. Мы уселись на каменной ступеньке, сгорая от нетерпения. Вот раздались громкие звуки труб. На арену выехали колесницы — лёгкие, сверкающие позолотой и инкрустацией. Их было двенадцать, по три от каждой из четырёх главных команд — Белых, Красных, Синих и Зелёных. Возницы, ауриги, в коротких туниках цветов своих партий туго обматывали поводья вокруг талии. Их лица были сосредоточены и суровы. Кони, прекрасные и горячие, били копытами о песок. Раздался резкий звук старта, и колесницы рванули вперёть, взметнув облака золотистой пыли. Толпа взревела. Мы вскочили на ноги, крича что есть мочи. Колесницы неслись по овалу, огибая меты на поворотах. Это был самый опасный момент — здесь часто случались страшные крушения. Одна из синих колесниц, пытаясь сократить путь, задела колесо о тумбу. Раздался треск дерева, и она перевернулась, разбрасывая обломки и всадника. Толпа ахнула, но гонка не остановилась. Мы болели за Зелёных. Наш возничий, низко пригнувшись, лихо прошёл поворот и начал обходить соперников. Семь кругов пролетели как одно мгновение. Когда наш Зелёный первым врезался в финишную черту, отмеченную белой линией и статуями, наш сектор взорвался ликующим рёвом. Луций и я прыгали, обнимались с незнакомыми людьми, кричали до хрипоты. Победитель получал пальмовую ветвь и лавровый венок. Это был миг всеобщего безумного счастья. После гонок, оглушённые и счастливые, мы побрели домой. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Город постепенно менял ритм. Лавки закрывались, ставни со скрипом захлопывались. Мы зашли к фонтану, чтобы напиться и смыть с лиц пыль арены. Дома меня ждал ужин, цена. Для нашей небогатой семьи это была скромная трапеза. Мы с отцом и матерью возлежали на простых деревянных ложах вокруг низкого стола. Мать принесла чечевичную похлёбку с луком, рыбные котлеты, свежий хлеб и оливки. Вино было разбавлено водой больше обычного. Отец расспрашивал меня о гонках, сам с интересом слушая рассказ. Он, уставший за день, говорил мало, но его глаза добро светились. Мы обсуждали новости, услышанные на форуме: о новых законах, о поставках зерна из Египта, о победах легионов где-то на далёком Рейне. После ужина, пока мать с помощью рабыни-гречанки убирала со стола, я вышел на наш крошечный балкончик. С пятого этажа открывался вид на море черепичных крыш, утопавших в лиловых сумерках. Где-то вдалеке, на Палатинском холме, в богатых домусах патрициев только начинали зажигаться огни для роскошных пиров с музыкантами и поэтами. А здесь, на Авентине, жизнь затихала. В окнах мелькали тусклые огоньки масляных светильников. С улицы доносился последний оклик ночного сторожа, предупреждающего о времени и погоде. Я стоял и думал о дне. О грохоте города, о сладкой пыли цирка, о суровом лике учителя, о тёплом хлебе в руках. Этот день, как мозаика, был собран из множества кусочков: труда, учения, простых радостей и чувства принадлежности к чему-то огромному — к Риму. Я был всего лишь мальчиком с Авентина, сыном сапожника. Но когда я смотрел на тёмное небо, где зажигались первые звёзды, я чувствовал, что моя улица, наш дом, жизнь моего отца у наковальни и мои восковые таблички — это тоже частицы великого целого. Это и был Рим — не только мрамор храмов и триумфы императоров, но и запах печёного хлеба по утрам, и дружеский толчок локтем на уроке, и общий вздох ста тысяч грудей на трибуне цирка. Войдя в дом, я погасил светильник. В темноте было слышно, как похрапывает отец за тонкой перегородкой. Я улёгся на свою койку, чувствуя приятную усталость во всём теле. Завтра снова будет школа, потом помощь отцу, игры с мячом в портике после всех дел… Обычный день. День римлянина. И я засыпал с лёгкой улыбкой, уже предвкушая его.