Сочинение о быте от лица крестьянина в XVIII веке
Меня зовут Иван, и я крестьянин. Живу я в небольшой деревеньке, что притулилась на берегу неторопливой речушки, в землях, принадлежащих барину. Век сейчас восемнадцатый, государыня Екатерина на престоле, а жизнь наша течет по солнцу да по колокольному звону, как и у отцов наших текла. Просыпаюсь я всегда затемно, еще до первых петухов. Холодный парный воздух ударяет в лицо, когда вылезаешь с полатей, где мы все — я, жена Марфа, да трое ребятишек — спали вповалку. Изба наша — одна-единственная горница, срубленная дедом из крепких сосновых бревен. Топится она по-черному, дым уходит в волоковое окошко под потолком, отчего все стены и матицы закопчены до черноты, но зато тепло держит отлично. Посреди избы — большая глиняная печь, царица дома. В ней и щи варят, и хлеб пекут, и на ней же старики греют кости. Света у нас мало — крохотное окошко, затянутое бычьим пузырем, пропускает лишь мутный отсвет. Запах в избе стоит особый, родной: дымчатый дух печи, запах кислого теста, сушеных трав, да еще кожи от лаптей. С первыми лучами солнца уже выхожу во двор. Хозяйство у нас небогатое: корова-кормилица Ряба, пара овец, куры да петух-забияка. Самое дорогое — лошадь Гнедко. Без него в поле никуда, он и плуг тянет, и сено возит, и в город на ярмарку. Первое дело — накормить скотину, напоить. Ребятишки тут как тут, помогают. Потом завтрак — похлебка из крупы да ломоть черного хлеба, вчерашнего, твердого как камень. Запиваем кваском. И — в поле. Поле — это вся наша жизнь, наша тяжкая радость и вечная забота. Земля-матушка нас кормит, но и сил забирает без счета. Пашем мы сообща, всем миром, потому что в одиночку с таким тяжким трудом не управиться. Сосед Федот кричит: «Ну, Иван, пошли, а то солнышко уже в зенит!» И мы с Гнедком выходим на свою полосу. Плуг деревянный, с железным лемехом, вгрызается в землю. Идешь за ним, ноги вязнут в черноземе, спина гнется, а руки сами держат оглобли. Пот градом льет, мухи кусают, но останавливаться нельзя. Надо успеть, пока погода стоит. Мыслей особых в голове не крутится, только одна: «Господи, дай силы да урожайный год». Пахнет землей, потом, потом лошадиным. В полдень Марфа приносит обед прямо в поле: чугунок со щами, да опять хлеб. Садимся на межу, едим молча, наслаждаясь коротким отдыхом. Солнце печет немилосердно. Потом снова за работу — до самого вечера, пока глаза различают борозды. Возвращаемся домой усталые, но с тихим чувством выполненного долга. Вечером в избе уже пахнет свежим хлебом — Марфа за день успела поставить новую квашню. Ужин скромный: тюря — хлеб, покрошенный в квас с луком. Ложки у нас деревянные, миски глиняные. Сидим при свете лучины, которую щиплет старшая дочь Арина. Огонек трещит, отбрасывая на стены пляшущие тени. Иногда отец, старый и седой, рассказывает былины да сказки, а мы, разинув рты, слушаем про Илью Муромца да Соловья-разбойника. Это наше самое большое богатство — эти истории, что передаются из уст в уста. Быт наш подчинен не календарю на стене, а праздникам и постам. Зимой, когда поля спят под снегом, работа не кончается. Нужно починить сбрую, телегу, наделать деревянной посуды, прясть шерсть да лен. Женщины снуют с веретенами, их тихое жужжание — вечный звук зимнего вечера. Летом — сенокос, страдная пора. Тогда вся деревня выходит на луга, косы сверкают на солнце, а по вечерам звучат песни — протяжные, задушевные, от которых на душе и светло, и горько одновременно. А еще есть барщина. Это самая тяжелая обязанность. Три дня в неделю я должен работать не на своей земле, а на господской. Барин наш живет далеко, в каменном доме в городе, а управляет нами его приказчик, человек строгий и придирчивый. Работать там надо еще усерднее, а то попадешь под розги. Урожай с барской земли идет в амбары господина, а мы лишь изредка получаем за труд мешок крупы или отрез ситца. Мир крестьянский тесен, но крепок. Мы все друг другу родня или кумовья, соседи. Радуемся вместе, когда у кого свадьба или родины. Горе тоже делим сообща: если у одного изба сгорит, всей деревней помогаем ставить новую. Сход, мирской совет, решает все важные дела. Там и спор рассудят, и виноватого накажут, и подати меж дворов распределят. Здесь, среди своих, чувствуешь себя человеком, защищенным общей волей. Одежда у нас простая и грубая. Летом — холщовая рубаха навыпуск и порты, подвязанные у щиколоток. На ногах — лапти, которые приходится плести заново чуть ли не каждую неделю, так быстро они изнашиваются. Зимой — овчинный тулуп, шапка-грешневик да валенки, если повезет их скопить. Женщины носят сарафаны из домотканого сукна, платки на голове. Украшений почти нет, разве что стеклянные бусы на праздник. Болезнь — это самый большой страх. Лечимся травами, заговорами бабки-знахарки. Верим в домового, в лешего, в русалок. Стараемся не сервить духов: перед едой бросаем крошку в печь для домового, в лес не ходим без крестного знамения. Церковь — каменная, белая, на холме — наш духовный центр. Туда мы ходим каждое воскресенье, откладывая все дела. Стоять на службе, слушать не всегда понятные слова батюшки, видеть мерцание лампад перед ликами святых — это дает надежду и утешение. Здесь мы чувствуем связь с чем-то большим, вечным. После обедни все собираются на паперти, обсуждают новости, делятся слухами, иногда дошедшими аж из самой Москвы. Жизнь наша трудна, часто голодна и коротка. Многие дети не доживают до пяти лет. Холод, неурожай, падеж скота — любая беда может обрушить наше хрупкое благополучие. Но в этой жизни есть своя, суровая красота и правда. Красота первого весеннего дождя над вспаханным полем. Правда усталых, натруженных рук, способных и соху держать, и ребенка нежно обнять. Радость от первого сжатого снопа ржи, от вкуса парного молока, от тепла печи в лютый мороз. Я не знаю, что там, за пределами нашей деревни, как живут люди в больших городах и при дворе государыни. Мой мир ограничен этим полем, этим лесом, этой рекой и лицами моих односельчан. Но этот мир — мой. Я вложил в него свой труд, свою любовь, свою надежду. И когда вечером, закончив все дела, я выхожу на завалинку, смотрю на темнеющее небо, усыпанное крупными, немыслимо близкими звездами, я чувствую покой. Я часть этой земли, и она — часть меня. И пусть завтра снова будет тяжелый день, пусть спина заболит от работы, а в амбаре не густо, но пока дышит земля, пока шумят леса и течет река, будет жить и наш род, простой и крепкий, как дубовые стены нашей избы. И в этом — вся наша крестьянская правда и крестьянская судьба, которую несешь безропотно, потому что иной не дано.