Сочинение «Весна. Большая вода», первая часть
Весна пришла неожиданно. Еще вчера на полях лежали грязные, рыхлые сугробы, похожие на старые ватные одеяла, а река была скована темным, потрескавшимся льдом. Воздух пах талым снегом, сырой землей и чем-то острым, будто кто-то разбил огромную склянку с терпкими духами. Это пахли тополя, их почки набухли и стали липкими. А сегодня… сегодня все было иначе. Проснулся я от странного звука. Не от будильника и не от голоса мамы. За окном стоял сплошной, ровный, радостный шум. Это шумела вода. Не дождь, а именно вода – живая, быстрая, говорливая. Я подбежал к окну и ахнул. Наш двор, обычно такой скучный и утоптанный, превратился в одно большое зеркало. В нем отражалось небо – не зимнее, тяжелое, а легкое, в размытых облаках, цвета бледной бирюзы. Лужи были везде: у крыльца, под старой яблоней, на дороге. Они соединялись друг с другом серебряными ручейками, которые бежали, поблескивая, к канаве у забора. А канава уже была полна до краев и несла свои мутные воды куда-то дальше, в поле. После завтрака я не мог усидеть дома. Натянул резиновые сапоги, те самые, высокие, почти до колен, в которых чувствуешь себя настоящим путешественником, и выскочил на улицу. Первое, что я сделал – шлепнул сапогом по самой большой луже. Брызги, холодные и колкие, веером разлетелись во все стороны, и на мгновение в воздухе повисла радуга. Потом я просто стоял и слушал. Мир звучал, как огромный оркестр, где еще нет мелодии, но уже слышны настройки всех инструментов. Капель с крыши отбивала четкую, неторопливую дробь. Ручейки в канаве журчали и позванивали о камешки. Где-то высоко в небе, невидимый, звенел жаворонок. А под всем этим – тот самый ровный, мощный гул, доносящийся со стороны реки. Это и была Большая вода. Она звала. Я пошел по дороге к реке. Дорога тоже была в воде. Приходилось идти по краю, где потока поменьше, а иногда и перепрыгивать с кочки на кочку, как по островкам. Поля по сторонам были похожи на гигантские шахматные доски – черные проталины земли чередовались с островками грязного снега. На этих проталинах уже копошились грачи. Важные, черные, они расхаживали, задумчиво ковыряя клювами в земле, и их крики – короткие, хриплые – были частью весеннего шума. И вот я вышел на пригорок, откуда открывался вид на речную долину. И замер. То, что я увидел, нельзя было назвать просто «река разлилась». Это было море. Широкое, спокойное, величественное. Знакомые берега с кустами ивняка исчезли. Вместо них вода подступала к самым верхушкам ольхи, что росли в низине. Они стояли в воде, как темные, островерхие острова, а их отражения дрожали в серой глубине. Вся пойма – луга, где летом мы собирали землянику, низкий кустарник – все было скрыто под толщей воды. Она была не голубой и не прозрачной, а цвета крепкого чая с молоком – желтовато-коричневой, непрозрачной, серьезной. По поверхности плыли желтые пенные круги, ветки, прошлогодняя трава. Но больше всего поражало не это. Поражало движение. Вся эта огромная масса воды не стояла на месте. Она медленно, неумолимо, с тихой внутренней силой текла. Течение было почти незаметно глазу, но его чувствовалось всем существом. Видел, как мимо проплывает большой пук соломы, зацепившийся за вершину затопленного куста. Он медленно кружился, потом освобождался и уплывал дальше, вниз по течению, становясь все меньше и меньше, пока не исчезал в дымке у дальнего поворота. Вода прибывала прямо на глазах. Вот был виден ствол вербы наполовину, а через десять минут из воды торчала уже только его верхняя треть с голыми мокрыми ветками. Я сел на склон пригорка, на сухую прошлогоднюю траву, и смотрел. Было и страшно, и восхитительно. Страшно от этой безличной, холодной мощи. Она могла смыть все на своем пути – и не из злобы, а просто потому, что такова ее природа. Она была выше человеческих «хочу» или «не хочу». Но в этом же была и красота. Красота силы, пробуждения, большого природного дела. Зима отступала, и ее белые крепости таяли, сдавались под напором этой темной армии. Солнце, прятавшееся за облаками, выглянуло на минуту. И все преобразилось. Вода заиграла бликами – не яркими, а тускло-серебряными, как потускневшее старое зеркало. На мокрых стволах деревьев заблестела кора. Даже коричневая вода показалась вдруг живой и теплой. И в этот момент я увидел лодку. Далекую, маленькую, как скорлупка. В ней сидели два человека. Они медленно двигались вдоль затопленного леса, уворачиваясь от верхушек деревьев. Наверное, проверяли свои верши или просто смотрели на разлив, как и я. Их появление вдруг сделало эту картину менее чужой. Среди этой стихии были люди, они знали ее, они жили с ней бок о бок. Потом солнце снова спряталось, и вода снова стала строгой и холодной. Подул резкий ветер, и на поверхности пошли мелкие, частые волны, зашелестели о траву на берегу. Пора было идти домой. Я встал, отряхнулся и последний раз оглядел разлив. Мысленно я назвал его Большой водой. Не просто половодьем, не паводком, а именно Большой водой. Так оно и было – большое, серьезное, важное событие в жизни земли. Обратная дорога казалась короче. Я уже не прыгал по лужам, а шел задумчиво. В голове крутились увиденные образы: бескрайняя желтая гладь, темные острова деревьев, плывущая солома. Я чувствовал, как пахнет моя одежда – сыростью, ветром и какой-то речной свежестью. Дома, за столом, за чаем, я долго молчал. На вопрос мамы: «Ну что, видел разлив?» – я только кивнул. Словами это было не передать. Нужно было самому стоять на том пригорке, слышать гул и чувствовать холодное дыхание огромной речной силы. Вечером, когда я лег спать, за окном снова застучала капель. Теперь этот звук был для меня не просто весенним шумом. Он был частью той большой симфонии, что играла за окном. Каждая капля, каждый ручеек спешили присоединиться к главному действующему лицу – к Большой воде. Я закрыл глаза и снова увидел ее: спокойную, могущественную, несущую в своих темных водах таяние зимы и обещание нового, зеленого, теплого мира. Это была только первая встреча. Я знал, что завтра снова пойду туда, на пригорок, чтобы увидеть, что изменилось, куда ушла вода, что она оставила после себя. Но это уже будет другая история. А первая – это тихий ужас и восторг перед лицом пробудившейся стихии, память о которой я теперь унес с собой.