Как сравнивают и раскрывают Пушкин и Лермонтов образ узника в произведениях?
Наверное, каждый из нас когда-то чувствовал себя словно в заточении. Не в настоящей каменной тюрьме, а в невидимых стенах — от скучных уроков, строгих правил или просто от невозможности сделать то, что сильно хочется. Мне кажется, именно это чувство внутренней свободы, жажда вырваться на волю, вдохновили двух великих поэтов — Александра Сергеевича Пушкина и Михаила Юрьевича Лермонтова — создать свои стихотворения о узнике. Их произведения, написанные в разные эпохи и с разным настроением, похожи, как два родных брата, но в их душах живут совсем разные мечты. Пушкин написал свое стихотворение «Узник» в 1822 году, когда был в южной ссылке, молодой и полный сил. Его узник — это не сломленный человек, а скорее гордый и мятежный дух, временно заключенный в темницу. «Сижу за решеткой в темнице сырой» — эта знаменитая первая строка сразу дает нам ощущение холода, одиночества, ограничения. Но что же мы видим дальше? Не просто грусть, а взгляд в окно, в мир, который остался свободным. «Вскормленный в неволе орел молодой» — это прекрасный образ, который Пушкин выбирает для сравнения. Орел, царь птиц, символ высоты и могущества, тоже оказался пленником, но он не смирился. Он клюет и бросает «пищу кровную», ему чуждо это угощение из рук тюремщика. Он тоскует по своим скалам, по ветру, по простору. И тут появляется третий персонаж — товарищ узника. Это не человек, а… другая птица! «Туда, где за тучей белеет гора, туда, где синеют морские края, туда, где гуляем лишь ветер… да я!» — восклицает узник. Его мечта — не просто выйти за эти стены, а улететь вместе со своим орлом в ту далекую, недостижимую, но такую прекрасную страну свободы. Там нет людей, там только ветер и горы, там можно быть полностью самим собой. Пушкинский узник — это поэт-романтик. Его темница — это скорее внешнее препятствие, сковывающее его тело, но не душу. Душа его уже там, «за тучей», она рвется вперед, она верит в освобождение. Стихотворение звучит почти как песня, как гимн надежде. Концовка — «пора, брат, пора!» — это энергичный, страстный призыв к действию, к бегству. Это молодой, горячий порыв. Когда мы читаем «Узника» Лермонтова, написанного почти двадцать лет спустя, в 1837 году, воздух вокруг стихотворения становится другим. Он гуще, тяжелее. Здесь нет товарища, нет совместного плана бегства. Здесь — абсолютное, глухое одиночество. «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня, черноглазую девицу, черногривого коня» — это просьба, почти мольба, но звучащая с какой-то горькой, усталой силой. Узник Лермонтова хочет не абстрактной свободы «где гуляет лишь ветер», а вполне конкретных, земных, человеческих вещей: солнечного света, любимой девушки, горячего коня под седлом. Его мечта осязаема и полна жизни, но она так далека от его реальности. А реальность какая? «Одинок я — нет отрады: стены голые кругом, тускло светит луч лампады умирающим огнем». Эта картина ужасает своей беспросветностью. Нет даже орла, символа гордой силы. Здесь только умирающий огонь лампы, голые стены и полное отсутствие даже надежды на отраду. Дух этого узника изможден, он не рвется в заоблачные края, он жаждет просто вернуться в нормальную, цветущую, шумящую жизнь, которую он потерял. Но дальше стихотворение открывает нам еще более глубокий слой: «Но оконное стекло густо покрыто белым матом; только вижу: мат белеет, только слышу: воет ветер». Это не просто физическая преграда — это метафизическая пелена, которая отделяет его от мира. Он не может даже ясно увидеть то, что находится за стеной. Он видит лишь белый, непрозрачный мат и слушает вой ветра — звук свободы, который стал для него символом отчаяния и бессилия. И самое страшное — финал. Узник Лермонтова говорит: «Мне отрадно говорить с бурей, с ветром и с волнами!» Он нашел себе товарищей, но это не живая птица, а стихийные силы природы — буря, ветер, волны. Они не придут ему помочь, они не понимают его. Они просто существуют, они свободны сами по себе, и ему отрадно лишь потому, что они — часть той дикой, необузданной свободы, которой ему никогда не достичь. Это разговор с самим понятием свободы, но разговор односторонний, безнадежный. Это уже не крик «пора!», это тихий, внутренний стон души, которая привыкла к своему заключению и видит выход лишь в слиянии с равнодушными, могучими силами мира. Так в чем же главное отличие? Пушкинский узник — это пленник ситуации. Его темница реальна (ссылка, тюрьма), но его внутренний мир яркий, цветной, полный движения и веры в будущий прорыв. Он смотрит в окно и видит там союзника — орла, и цель — прекрасные дали. Его свобода — это пространство, географическое, физическое. Он хочет переместиться туда, где лучше. Лермонтовский узник — это пленник своего состояния, своей души. Его темница может быть и физической, но главная клетка построена внутри него. Это одиночество, отчаяние, потеря связи с миром. Он смотрит в окно и не видит четко ничего — только белый мат. Его свобода — это нормальная человеческая жизнь, тепло, любовь, движение. Он хочет вернуться к тому, что было, но понимает, что это невозможно. Его союзники — не живые существа, а стихии, что говорит о глубине его отчуждения. Если продолжить сравнение с птицами, то Пушкин выбрал орла — сильную, молодую, не сломленную птицу, которая лишь временно в неволе. Лермонтов же, хотя и не использует прямо этот образ, создает картину, где птице уже нет места. Его узник — это скорее сам тот умирающий огонь в lampada, который медленно гасится в полной темноте. Эти два стихотворения, как два окна в одну и ту же тему, показывают нам, как менялось время и настроение поэтов. Пушкин — это эпоха после надежд, связанных с юностью и возможными изменениями. Его узник еще борется. Лермонтов — это эпоха глубокого разочарования, «железного века», как иногда говорят. Его узник уже не борется, он анализирует свою тоску, он созерцает свое заточение как неизбежную данность. Но есть и важное сходство. Оба узника — это мыслители, поэты в широком смысле. Они не просто физически ограничены; они страдают главным образом от ограничения своей внутренней потребности — потребности в полной, настоящей жизни. Оба они используют окно как символ связи с внешним миром, и оба они в итоге обращаются к природе — к ветру, к просторам — как к единственному доступному собеседнику или цели. И в этом они очень русские, потому что русская душа всегда связывала идею свободы с широкими степями, с бескрайними далями, с мощью природных сил. Когда я читаю эти два стихотворения вместе, я чувствую, как будто наблюдаю за одним человеком, но в разные периоды его жизни. В молодости он в окне видит орла и кричит: «Пора, брат, пора!» — полный энергии и веры. В зрелые годы, испытав горечь и потеряв надежду, он сидит в той же темнице, видит уже только белый мат на стекле и отрадно говорит лишь с воющим ветром. Это путь от активного романтизма к глубокому, почти трагическому лиризму. Для меня как школьника эти стихотворения — не просто тексты из учебника. Они — две разные, но очень честные картины того, что чувствует человек, когда его душа хочет большего, чем может получить. Пушкин дает надежду, Лермонтов — понимание. И иногда в жизни нам нужны обе эти вещи: сначала пушкинский огонь в сердце, чтобы стремиться вырваться, и потом лермонтовская глубина мысли, чтобы понять, где мы находимся и почему иногда наши стены — не только вокруг, но и внутри нас. Но самое важное, что оба поэта, описывая узника, на самом деле писали о свободе. Они напоминали нам, что даже в самой глухой темнице человеческая мысль, человеческое желание лететь и жить полно — это уже первый шаг к освобождению. И этот шаг начинается с простого взгляда в окно.