Сочинение Пластов «Юность», 1954
Помню тот день, как сейчас. Солнце в начале июня ещё не вошло в полную силу, оно было не палящим, а тёплым, ласковым. Оно заливало наш деревянный дом, ложилось золотыми квадратами на половики и играло бликами на медном тазу умывальника. Я проснулся рано, хотя экзамены уже кончились, и не нужно было никуда спешить. Но внутри меня что-то звенело, как натянутая струна, будто предчувствие большого, важного события. Я просто знал, что сегодняшний день будет особенным. Я вышел во двор и сел на старое бревно у забора. Спиной чувствовал шершавую кору, нагретую солнцем. От земли, от травы, от нагретых досок сарая поднимался особый летний дух – смесь прелого листа, полыни и нагретой смолы. И в этой тишине, в этом тепле я вдруг остро ощутил себя. Не просто учеником, сыном, жителем этой улицы. Я почувствовал, что стою на самом пороге. Пороге чего-то огромного, что называется жизнью. Детство, с его готовыми ответами и чёткими правилами, осталось за спиной, в прошлом учебном году. А впереди – неизвестность, размытая, как дальняя дорога в мареве полуденного зноя, но от этого ещё более манящая. Я взял палку и начал бездумно чертить что-то по земле. Получались странные фигуры – то ли план несуществующего города, то ли маршрут невероятного путешествия. В голове проносились обрывки мыслей. Вспомнился последний звонок, как мы, смущённые и растрёпанные, стояли во дворе школы. Учительница литературы, Марья Васильевна, смотрела на нас каким-то очень грустным и очень добрым взглядом. Она сказала: «Ну вот, птенцы, расправляйте крылья. Теперь всё в ваших руках». Тогда эти слова прозвучали как красивая фраза. А сейчас, сидя на этом бревне, я понял их настоящий вес. Крылья… Да, они будто выросли за ночь, и от этого было и страшно, и неудобно, и невероятно радостно. В это время из калитки вышел соседский дед Ефим. Он был старым, сгорбленным, всегда что-то мастерил или чинил. Он увидел меня, прищурился и, помахивая молотком, спросил: «Чего задумался, академик? Место в институте прочишь?» Я смущённо улыбнулся и пожал плечами. «Не знаю ещё, дед. Вроде и хочется, а вроде и страшно». Дед Ефим присел рядом на корточки, достал кисет. «А чего страшного? Жизнь, она как река. Сначала ты тут, у берега, в камышах, всё мелко и понятно. А потом течение подхватывает – и плыви. Греби, куда надо. Главное – не бойся глубины. И смотри по сторонам, красота-то какая!» Он махнул рукой на цветущий вишнёвый сад, на лазурное небо. И в его простых словах была такая мудрость, что моя тревога немного отступила. После разговора с дедом я пошёл бродить по знакомым с детства местам. Зашёл на наш луг за околицей. Трава там была по пояс, вся в ромашках и клевере. Шмели гудели, как маленькие самолёты. Я повалился в траву и смотрел в небо. Облака плыли медленно и величаво, принимая причудливые формы. Одно было похоже на корабль с парусами, другое – на горный хребет. И мне подумалось: вот так же и моя жизнь сейчас – как это белое облако. Ещё не определилась, не нашла свою форму, она вся – в возможности. Я могу стать кем угодно: уехать в город и поступить в институт, остаться здесь и работать в новом колхозе, пойти по стопам отца-агронома или же… Или же найти свой, совершенно неизведанный путь. От этой мысли захватывало дух. Мир внезапно раскрылся передо мной не как набор улиц и домов, а как бескрайнее поле для действий, где каждый сам – и пахарь, и сеятель своей судьбы. Лежа в траве, я стал вспоминать самые яркие моменты последних лет. Как мы всем классом ездили осенью помогать убирать урожай, и как потом, уставшие и счастливые, ели на полевом стане дымящуюся картошку. Как спорили до хрипоты о литературных героях, каждый отстаивая свою правоту. Первые смутные чувства к однокласснице Кате, когда сердце начинало биться чаще просто оттого, что она проходила мимо. Все эти события, раньше казавшиеся отдельными, теперь складывались в единую картину – картину моего отрочества. Как кусочки мозаики, они создали тот фундамент, на котором теперь предстояло строить что-то новое, взрослое. Вдруг я услышал знакомый смех. Из-за поворота дороги показались мои друзья – Сергей и Петька. Они шли с удочками, явно направляясь на речку. «Эй, философ! Чего в небеса упёрся? Иди с нами, окуни сегодня отлично клюют!» – закричал Сергей. Я вскочил, отряхнулся от травинок и пошёл к ним. В обычный день я бы, не раздумывая, согласился. Но сейчас что-то удерживало. Мне хотелось побыть одному, додумать свои мысли до конца. Я отказался, сославшись на дела. Ребята удивились, пожали плечами и пошли дальше, их весёлые голоса скоро затихли вдали. И я снова остался наедине с собой и с этим огромным, звонким миром. Я пошёл не к реке, а в противоположную сторону – к старой заброшенной мельнице на краю села. Это было наше детское «место силы». Мы там играли в разведчиков, строили штабы из обломков. Сейчас мельница, полуразрушенная, одиноко стояла под солнцем. Её огромное колесо, покрытое мхом, навсегда замерло. Я сел на пригорке рядом и смотрел на неё. И тут меня осенило. Мельница – это прошлое. Она когда-то была нужна, работала, приносила пользу. А теперь её время ушло. Её история закончена. А моя – только начинается. Это сравнение было таким простым и таким ясным! Грусть от созерцания старого переплелась с радостным нетерпением перед новым. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Пора было возвращаться домой. Я шёл медленно, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого дня: и вкус земляники, сорванной у обочины, и прохладу вечернего ветерка, и далёкий крик перепела в поле. Домой я вернулся другим. Не внешне, конечно. Но внутри что-то перевернулось, встало на свои места. За ужином мама, как обычно, спрашивала о планах на завтра. Папа что-то рассказывал о новом тракторе. А я слушал их и смотрел на их лица, освещённые мягким светом керосиновой лампы. Я вдруг с необычайной ясностью понял, что их молодость осталась где-то там, в прошлом, в военные годы, в тяжёлом труде. Они построили этот дом, вырастили меня, отдали частичку своей жизни. И теперь настала моя очередь. Очередь брать ответственность, делать выбор, идти вперёд. Перед сном я подошёл к открытому окну. Ночь была тёплой и звёздной. Где-то далеко пела гармошка, доносился смех. Всё село, вся земля, казалось, дышали ровно и спокойно. И в этой тишине я дал себе слово. Слово не растерять это чувство – чувство лёгкого головокружения от открывающихся дорог, этот трепет перед будущим. Не стать равнодушным, не погрязнуть в рутине. Помнить этот день, это состояние полёта, когда всё кажется возможным. Лёг в постель, но долго не мог уснуть. Перед глазами снова проплывали картины дня: и дед Ефим с его мудростью, и бескрайнее небо над лугом, и застывшее колесо мельницы. И среди всех этих мыслей главным было одно – благодарность. Благодарность этому дню, этому ощущению юности, которое, наверное, и есть самый большой подарок судьбы. Оно как первый луч солнца после долгой ночи – ослепительное, чистое, полное надежды. Сейчас, много лет спустя, я часто вспоминаю то летнее утро. Жизнь, конечно, сложилась не совсем так, как я тогда рисовал в своём воображении. Были и трудности, и ошибки, и разочарования. Но тот заряд, тот внутренний свет, который я ощутил в себе тогда, в шестнадцать лет, никогда не гас. Он, как путеводная звезда, помогал не сбиться с пути в самые тёмные времена. Юность – это не просто возраст в паспорте. Это состояние души, когда мир видится в ярких красках, когда веришь, что все двери открыты, а силы – безграничны. И самое важное – пронести это чувство через всю жизнь, чтобы оно согревало душу даже тогда, когда в волосах появляется седина. Вот о чём я думал в тот далёкий день, и вот что я понял навсегда.