Почему из всех направлений модернизма вам понравился футуризм? Примеры произведений и авторов
Когда нам на уроке литературы рассказали о модернизме, мой мир будто перевернулся. До этого я думал, что искусство — это красивые пейзажи, портреты, похожие на фотографии, или стихи о любви и природе. Но оказалось, что в начале XX века художники и поэты захотели сломать все старые правила и создать нечто совершенно новое. Это направление назвали модернизмом. В нём было много разных течений: символизм, акмеизм, имажинизм, футуризм. И вот из этого пестрого букета меня почему-то больше всего потянуло именно к футуризму. Почему? Сейчас попробую объяснить. Футуризм — это не просто стиль, это взрыв. Его создали в Италии, но в России он расцвел своими, удивительными красками. Само слово происходит от латинского «futurum» — будущее. И это главное! Футуристы обожали будущее. Они ненавидели всё старое, спокойное и привычное. Их манили скорость, шум городов, грохот машин, электрический свет, самолёты, заводы. Они хотели, чтобы искусство было таким же стремительным, дерзким и шумным, как сама новая эпоха. Мне это близко, потому что я и сам иногда чувствую, как внутри всё бурлит от энергии, хочется бежать, кричать, что-то менять, не сидеть на месте. Футуристы поняли это чувство сто лет назад! Больше всего мне нравятся русские футуристы, особенно поэты. Они были не просто писателями, они были бунтарями. Выходили на сцену в нелепых костюмах, с разрисованными лицами, эпатировали публику, читали стихи, от которых у почтенных граждан волосы вставали дыбом. Они выпускали манифесты с вызывающими названиями, например, «Пощёчина общественному вкусу». В нём они призывали сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с «Парохода Современности». Конечно, сейчас это кажется слишком радикальным, но в этой дерзости был важный смысл: нельзя вечно оглядываться назад, нужно смело создавать новое искусство для нового мира. Именно в поэзии футуризм раскрылся для меня во всей красе. Возьмём, к примеру, Велимира Хлебникова. Его стихи — это загадка, математика и магия звуков. Он придумывал новые слова, «заумь», пытался найти общий язык для всех людей и даже для звезд. Читаешь его и не всегда понимаешь умом, но чувствуешь какое-то странное космическое колебание. Вот строчки из его стихотворения «Заклятие смехом»: «О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи!..» Кажется, просто игра со словом «смех». Но когда повторяешь это вслух, появляется ощущение радости, какой-то первобытной силы, которая кроется в самом звуке речи. Хлебников был не поэтом, а «Председателем земного шара», как он сам себя называл. Он строил мосты в будущее. Но самый мой любимый — это, конечно, Владимир Маяковский. Если Хлебников — космический мыслитель, то Маяковский — громадный, огненный, земной голос эпохи. Его стихи невозможно спутать ни с чьими другими. Знаменитая «лесенка», резкие, рубленые строки, громкие рифмы. Он говорил о любви так, будто это разрыв снаряда в груди: «Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?» А его поэма «Облако в штанах» — это же сплошной крик, бунт, четырёхчастный взрыв: «Долой вашу любовь!», «Долой ваше искусство!», «Долой ваш строй!», «Долой вашу религию!». Он не просто описывал мир, он его переделывал своим голосом. Когда я впервые прочитал «А вы могли бы?», где он говорит о том, чтобы «на чешуе жестяной рыбы прочесть зовы новых губ», у меня мурашки побежали по коже. Это же и есть футуризм — умение увидеть поэзию в капле дождя на брезентовом крыле, в свистке паровоза, в шуме улицы. Футуристы не ограничивались поэзией. Они творили во всем. Художники-футуристы, например, Казимир Малевич (хотя он потом ушел в супрематизм) или Михаил Ларионов, пытались нарисовать самую скорость, динамику. Они дробили предметы на грани, показывали одновременно несколько фаз движения, как в кадре из кино. Их картины — это не статичные портреты, а вихрь линий и цветовых пятен, который передает гул мчащегося автомобиля или полет аэроплана. Смотришь на такую картину и чувствуешь, как воздух гудит от движения. Музыка футуристов — это шумы. Они создавали шумовые оркестры, где играли пилы, гудки, трещотки, пытаясь передать звуковой ландшафт современного города. А в театре они ломали привычные сюжеты, делали постановки абсурдными и яркими, как карнавал. Почему же именно футуризм, а не, скажем, изящный и загадочный символизм? Думаю, дело в энергии. Символизм уводит в мир грёз, тайн и намёков. Это прекрасно, но иногда хочется не уходить от мира, а наоборот, броситься в его самую гущу, принять его вызов. Футуризм — это искусство действия, а не созерцания. Он согласуется с ритмом моего времени — быстрым, цифровым, немного сумасшедшим. Мы тоже живём в эпоху огромных скоростей, технологических прорывов и постоянных перемен. Футуристы это предвидели и воспели. Конечно, у футуризма были и тёмные стороны. Восхищение машиной и силой иногда приводило некоторых его сторонников к оправданию войны и насилия, что, конечно, ужасно. Русские футуристы, к счастью, в основном видели в технике и скорости не орудие разрушения, а инструмент для построения нового, счастливого мира для всех людей. Маяковский, например, писал: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой — и солнца!» В этом — их жизнеутверждающая сила. Читая футуристов, я чувствую, как они раздвигают границы. Не только границы искусства, но и границы мысли. Они учат не бояться нового, не цепляться за старые формы, смело экспериментировать. Они напоминают, что поэтом может быть не только тот, кто пишет о соловьях и розах, но и тот, кто слышит музыку в грохоте трамвая и видит трагедию в слезах фабричной трубы. В заключение хочу сказать, что футуризм — это искусство юности. Оно грубоватое, иногда слишком громкое, наивное в своей вере в светлое технократическое будущее, но оно невероятно искреннее и заряженное бешеной энергией. Оно не даёт застыть, заставляет думать, спорить, творить. Оно как глоток ледяного ветра, который бодрит и прочищает голову. Когда я вырасту, мир, наверное, изменится ещё сильнее. Появятся новые скорости, новые технологии, о которых футуристы начала XX века не могли и мечтать. Но их бунтарский дух, их жажда будущего, их вера в то, что искусство может и должно меняться вместе с миром, — это, мне кажется, будет актуально всегда. Поэтому, когда меня спрашивают, почему из всех течений модернизма мне ближе всего футуризм, я отвечаю: потому что он смотрит не назад, а вперёд. Потому что он верит в движение, в прогресс, в силу человеческого гения. И потому что он, как и сама молодость, полон огня, смелости и безграничной веры в то, что всё лучшее — обязательно впереди.