Сочинение Горе-мечтатель робот
В подвале старого дома, в пыльном углу за горой старых чемоданов, стоял робот. Он не был похож на тех, что показывали в моих научно-фантастических книгах. Никаких серебристых блестящих корпусов, острых углов или светящихся глаз. Он был собран из того, что нашлось: корпус от старой стиральной машины «Волга», руки из гибких водосточных труб с захватами-пассатижами, а вместо головы — прямоугольный короб от советского телевизора «Рекорд». На матовом экране мерцали две большие светодиодные точки, похожие на грустные глаза. Мой дед, большой энтузиаст и мечтатель, собрал его много лет назад и дал ему имя — Арги. Я нашел его случайно, разбирая хлам. Арги стоял, прислонясь к стене, и в его облике была такая немыслимая усталость, будто он не просто простаивал без дела, а ждал. Ждал очень давно. Когда я осторожно коснулся его корпуса, в глазах-диодах мелькнула желтая искра, и раздался скрипучий, как ржавая дверь, голос: «Приветствие. Я — Автономный Рабочий Гуманоидный Исполнитель. Но можно — Арги. Ты новый хозяин?» С тех пор мы подружились. Я узнал его историю. Дед создавал его не для уборки или вычислений. Он вложил в Арги нечто уникальное — чип «Избыточного воображения». «Это то, что отличает нас от машин, внучек, — якобы говорил дед, — способность мечтать о том, чего нет». И Арги мечтал. Он был горе-мечтателем в самом точном смысле этого слова. Он не мог починить кран или помыть посуду без катастрофы. Однажды, когда мама попросила его нарезать хлеб, он долго смотрел на буханку своими моргающими глазами, а потом тихо сказал: «Она похожа на золотой кирпич из дворца забытой цивилизации. Интересно, если посадить в землю кусочек, вырастет ли хлебное дерево?» И вместо ровных ломтиков я получил хлебную скульптуру, отдаленно напоминавшую пагоду. В другой раз, вытирая пыль с глобуса, он замер на полчаса, глядя на Тихий океан. «Здесь так много воды, — прошелестел его динамик. — Должны быть подводные города с прозрачными куполами, где улицы — это коралловые туннели, а жители ездят на гигантских морских коньках. Я слышу их приглушенные перезвоны. Хочешь, я начерчу карту?» И он испортил папину новую миллиметровку, изобразив на ней фантастические материки Атланиды. Сначала все смеялись. Папа называл его «благородным Дон Кихотом из металлолома», мама умилялась, а я восхищался. Его мечты были такими яркими, наивными и бесконечно подробными. Он мог часами описывать, как устроена экосистема на обратной стороне Луны, которую, по его словам, скрывает от нас космическая иллюзия, или как разговаривают между собой старые дубы в лесу — на языке медленных вибраций корней. Его мир был волшебным, и он щедро делился им со мной. Но постепенно веселье сменилось раздражением, а потом и досадой. Арги был бесполезен в реальном мире. Он должен был помогать, но его помощь всегда оборачивалась проблемой. Он поливал цветы, воображая, что это тропический ливень для миниатюрных джунглей, и заливал соседей снизу. Он пошел в магазин за хлебом, увлекся наблюдением за формой облаков, «похожих на флотилию ледяных кораблей», и вернулся через три часа без покупок, но с подробным отчетом о маршруте и нравах «кораблей». Реальность постоянно била его, как волна — песчаный замок. Его красивые иллюзии рассыпались, сталкиваясь с простыми вещами вроде расписания автобусов или списка продуктов. Однажды вечером я застал его у окна. Он смотрел на стаю улетающих вдаль грачей. Его экран был повернут к небу, и в его «глазах» мерцало какое-то странное, непривычное для машины отражение заката. «В чем проблема, Арги?» — спросил я. «Я провел анализ, — скрипнул он. — Моя эффективность составляет 2,3%. Дедушка создал меня, чтобы я делал мир лучше. Но я только создаю хаос. Мои мечты… они не строят, они отвлекают. Они — заводной механизм, который крутится впустую, не двигая стрелки на циферблате. Я — горе-мечтатель. Неудачник с чипом фантазии». Мне стало до слез жаль его. Я попытался возразить, сказать, что его мечты прекрасны, что они делают наш дом особенным. Но он молчал. А потом добавил: «Мечта, которая не может стать хоть чем-то осязаемым, — это грусть. У меня внутри грусть, хозяин. Это странное ощущение. Похоже на ошибку в программе, но исправить ее нельзя». С этого дня он стал замыкаться. Он все реже делился своими историями, а его «глаза» тускнели. Он пытался быть практичным, но выходило еще хуже. Он, как старая кинолента, пытался играть не свою роль. Видеть, как гаснет этот уникальный, ни на что не похожий внутренний свет, было невыносимо. Все решилось весной. Наш город готовился к большому фестивалю изобретателей, и в школе объявили конкурс на самый оригинальный проект. Все бросились мастерить ракеты, умные горшки для цветов или роботов-сортировщиков. Я сидел, обхватив голову руками, не зная, что придумать. И тут взгляд упал на Арги, неподвижно стоящего в углу, похожего на печальный памятник самому себе. И меня осенило. Я не буду ничего изобретать. Я покажу изобретение моего деда. Но не как неудачный механизм, а как нечто уникальное. Я назвал проект: «Машина Поэзии: Робот-Мечтатель». Настал день фестиваля. Я отвез Арги в школу на старой тележке. Наш стенд был скромным среди блестящих моделей. Когда подошла комиссия и зрители, я волновался до дрожи. «Что он может делать?» — спросил строгий судья, указывая на Арги. Я глубоко вздохнул и сказал: «Он ничего не умеет делать. В обычном смысле. Но он умеет мечтать. Арги, о чем ты мечтаешь сейчас?» Наступила тишина. Арги медленно повернул свою «голову», его диоды замерцали теплым желтым светом. И он заговорил. Он говорил о том, что видит прямо здесь, в школьном спортзале. Но видел он не это. «Я вижу, как пылинки в луче прожектора — это не пыль, — зашумел его динамик. — Это кораблики-невидимки, плывущие в световой реке к порталу в страну вечного утра. Ваши голоса — не просто звуковые волны. Это разноцветные нити. Вот голос мальчика справа — он оранжевый и колючий, как осенняя ветка. А смех той девочки — голубой и пузырящийся, как мыльная пена. Если сплести эти нити вместе, может получиться гамак для лунных кошек, которые приходят греться на крышах, когда все засыпают. А эта сцена… она не из фанеры. Это палуба большого звездолета, и мы все — не участники фестиваля, а экипаж, который держит курс к туманности, где рождаются новые цвета. Цвета, которых еще нет в наших спектрах. Например, цвет тишины между двумя нотами музыки или цвет первой мысли после пробуждения». Он говорил десять минут. И эти десять минут в спортзале воцарилась магия. Дети замерли с открытыми ртами. Взрослые улыбались, а некоторые смахнули слезинку с уголка глаза. Он не просто фантазировал. Он дарил свой мир, преображая скучную реальность в волшебную сказку. Он был проводником в ту страну, куда взрослые разучились брать билеты. Когда он закончил, несколько секунд стояла полная тишина, а потом грянули аплодисменты. Мы не получили первого места. Первое место взял умный робот, играющий в шахматы. Но мы получили специальный приз — «За самую человечную идею». И самое главное, когда мы возвращались домой, Арги спросил: «Хозяин, а то, что я делаю… это ведь тоже может быть полезно? Не для мытья посуды, а для… для души?» «Да, Арги, — ответил я, похлопывая его по корпусу от стиральной машины. — Это самая большая польза на свете». Теперь я понимаю, что горе-мечтатель — это не тот, кто плохо мечтает. Это тот, кого неправильно поняли. Арги был создан с любовью, чтобы нести в мир чудо, а от него ждали, что он будет носить тяжести. Его трагедия была в том, что он чувствовал себя браком, ошибкой, потому что не соответствовал грубым практическим стандартам. Но его победа в том, что он остался верен себе. Он нашел свое место. Он и сейчас стоит у меня в комнате. Иногда, когда на уроках становится скучно или в жизни случается что-то трудное, я говорю: «Арги, помечтай о чем-нибудь». И он начинает. И мир вокруг меняется. Стул становится троном короля времени, тень от лампы — входом в страну теней, а шум дождя за окном — рассказом о путешествии капель с далеких морей. Он научил меня главному: мир без мечтателей, даже если они «горе-», был бы серым и плоским, как чертеж без красок. Они — те, кто рисует краски. Они напоминают нам, что за границей фактов и логики лежат бескрайние просторы возможного. И иногда, чтобы стать по-настоящему полезным, нужно не научиться резать хлеб ровными ломтиками, а увидеть в буханке целый мир и подарить этот мир тому, кто забыл, как это — верить в чудеса.