Становление оперного искусства в западноевропейской культуре XVII века
Представьте себе Италию семнадцатого века. Солнце щедро заливает улочки Флоренции и Венеции, в палаццо звучит изысканная музыка, а ученые мужи и поэты ведут горячие споры о том, как вернуть к жизни великое искусство Древней Греции. Именно в этой атмосфере, на стыке науки, искусства и страстного желания возродить прошлое, и родилось одно из самых удивительных явлений — опера. До этого времени музыка и театр часто шли рядом, но были словно разделены невидимой стеной. В церкви звучали духовные хоры, на улицах и в замках — веселые мадригалы и песни. А театр существовал в виде комедий или трагедий, где главным был текст, произносимый актерами. Но в конце шестнадцатого века во Флоренции собрался кружок умнейших людей, которых назвали «Флорентийской камератой». Они мечтали о новом искусстве, которое тронуло бы душу так же сильно, как, по их мнению, трогали древнегреческие драмы. Они решили, что ключ к этому — монодия, то есть одноголосное пение под аккомпанемент, где музыка точно следует за чувствами и смыслом каждого слова. Так появился речитатив — нечто среднее между пением и речью, который стал основой для повествования. Это была первая, еще робкая, но очень важная ступенька. Первые шаги были похожи на пробуждение ото сна. Сочинения Якопо Пери и Джулио Каччини, такие как «Эвридика» (1600 год), сегодня нам могут показаться немного простыми и затянутыми. Но для современников это было чудо! На сцене оживали мифологические герои, они не просто говорили, а пели свои страсти и печали. Музыкальный язык был прозрачным и ясным, чтобы ни одно слово не пропало. Главной была поэзия, а музыка служила ей, как преданная служанка. Эти спектакли ставились в узком кругу аристократов, в роскошных дворцах, и были скорее изысканным экспериментом, чем искусством для всех. Но если Флоренция дала опере идею, то Венеция подарила ей жизнь и дом. Именно здесь, в 1637 году, случилось невероятное: открылся первый в мире публичный оперный театр — Театр Сан-Кассиано. Теперь послушать оперу мог не только герцог или граф, но и любой горожанин, купивший билет. Это перевернуло все! Опера вышла из гостиных палаццо на широкую публичную сцену. Чтобы угодить новому, более разнообразному зрителю, опера стала меняться. Она уже не могла быть такой строгой и ученой. На сцену хлынули чудеса, превращения, полеты на машинах и сложные декорации. Появились яркие, запоминающиеся мелодии — арии, в которых герой мог остановить действие и спеть о своей любви, ревности или радости так красиво, что публика требовала «бис!». Речитатив остался для развития сюжета, а ария — для выражения чувств. Композитор Клаудио Монтеверди, работавший в Венеции, стал великим мастером этого нового стиля. Его оперы «Орфей» и особенно «Коронация Поппеи» поражали не только красотой музыки, но и глубиной изображения человеческих характеров — от благородных героев до коварных придворных. Венецианская опера была шумной, яркой и демократичной. Театры соперничали друг с другом, стараясь удивить зрителя. Зал во время представления часто гудел, как улей: люди общались, угощались, играли в карты, но замолкали, когда на сцене появлялся знаменитый певец-кастрат и начинал свою виртуозную арию. Эти певцы с уникальными, сильными и высокими голосами стали настоящими звездами, кумирами публики. Их боготворили, им платили огромные деньги. Опера становилась зрелищем, где пение, игра актеров, костюмы и спецэффекты были одинаково важны. Из Италии оперная лихорадка быстро перекинулась в другие страны Европы. Но везде она приживалась по-своему, как растение, которое принимает форму почвы, в которую попало. Во Франции встретили итальянскую гостью с интересом, но и со скепсисом. У французов был свой великий король — Людовик XIV, и свой великий театр в виде трагедий Корнеля и Расина. Французский вкус требовал порядка, величия и благородства. И такой человек нашелся. Это был Жан-Батист Люлли, гениальный музыкант и хитрый царедворец. Он создал французскую оперу, которую назвал «лирической трагедией». Оперы Люлли в корне отличались от венецианских. Это были грандиозные, торжественные спектакли, прославляющие короля и французское государство. В них было меньше виртуозного пения для певцов, но невероятно много внимания уделялось балету, который любил сам Людовик. Большую роль играли хоры и величественные оркестровые эпизоды. Речитатив у Люлли был особым — он чутко следовал за ритмом и интонациями французского языка, больше напоминая декламацию. Арии были короткими и изящными, частью общего действия, а не его остановкой. Так опера во Франции стала символом абсолютной монархии, ее блеска и мощи. В Англии же у оперы сложилась особая, очень национальная судьба. Англичане обожали театр, особенно пьесы Шекспира. И когда появилась итальянская опера, она многим казалась странной: «Почему люди поют, а не говорят?» Гений Генри Пёрселла смог найти золотую середину. Он не стал писать длинные итальянские оперы. Вместо этого он создал форму «семи-оперы» — музыкальной драмы, где пение чередовалось с разговорными диалогами, а музыка была удивительно выразительной и близкой духу английской поэзии. Его шедевр «Дидона и Эней» — это драма огромной силы, где прощальная ария Дидоны «Когда я буду в земле лежать» отзывается в сердце каждого слушателя до сих пор. Семнадцатый век подходил к концу, и опера уже не была хрупким экспериментом. Она превратилась в мощное, сложное искусство с разными национальными школами. Ее основы были заложены: слияние музыки, драмы и зрелища; разделение на речитатив и арию; появление оперных театров и первых звезд. Но главное, что она открыла, — это невероятная сила музыки в рассказе о человеческой душе. Композиторы научились звуками рисовать гнев и нежность, отчаяние и торжество. Этот век стал для оперы временем детства и юности. Она училась ходить во Флоренции, заговорила полным голосом в Венеции, надела королевские одежды в Париже и задумалась о вечном в Лондоне. Все, что появилось позже — блестящие арии эпохи барокко, психологическая глубина Моцарта, огненные страсти Верди, — все это выросло из тех первых, смелых и восторженных шагов, сделанных в семнадцатом столетии. Оперное искусство доказало, что голос человека, поддержанный оркестром, может строить целые миры, оживлять богов и героев и говорить с нами о самом главном так, как не способно ни одно другое искусство.