Сочинение О Спарте от первого лица
Кто-то пишет сочинения про великих философов, про прекрасные храмы Афин или про путешествия по морям. Я же хочу рассказать о месте, которое не славилось ни изящными речами, ни расписными вазами. Я хочу рассказать о Спарте. Но не так, как пишут в учебниках, а так, как будто я сам там жил. Это будет история от лица мальчика, чья судьба была высечена в граните суровых законов Ликурга с самого первого вздоха. Если бы я родился хилый или болезненный, меня бы не стало в тот же день. Так было принято. Спарте нужны были воины, а не обуза. Но я выжил. Мои первые семь лет прошли в доме отца, но даже там меня не баловали. Мягкость рослила дух, а дух должен был стать твердым, как железо. Помню, как меня учили не плакать, когда я падал, и есть простую пищу без капризов. Мир за высокими стенами нашего дома казался мне далеким и неинтересным. Весь мой мир был здесь, в Спарте, и я уже чувствовал на себе взгляд будущих товарищей. Когда мне исполнилось семь, моя прежняя жизнь закончилась. Настал день, когда отец, молча и сурово, отвел меня к большому зданию у подножия холма. Это была агогэ — система воспитания, о которой я слышал шепотом. Здесь не было места слезам. Нас, мальчишек, разбили на отряды, агелы. Нашим домом стал общий бараком, нашей семьей — такие же мальчишки, а отцом — суровый наставник, педоном. Нас учили не буквам, а молчанию и краткости речи. «Лаконичность» — это ведь от нашего края, Лаконии. Зачем длинные речи, если можно сказать всё одним словом? Нас учили воевать. Дни проходили в бесконечных тренировках: борьба, метание копья, владение мечом и щитом, гоплоном. Но самым главным уроком была выносливость. Нас закаляли голодом, холодом и болью. Помню состязания у алтаря Артемиды: нам нужно было не просто выстоять, а вытерпеть удары плетью, иногда до смерти. Выживал сильнейший не телом, а духом. Мне было страшно, но страх было стыдно показывать больше всего на свете. Еду нам давали скудную, и мы быстро поняли, что если хочешь есть, нужно добывать пищу самому. Нас посылали в поля, и мы воровали еду у илотов — тех, кто работал на нашей земле. Но если тебя ловили — позор падал не на того, кто украл, а на того, кого поймали. Значит, был недостаточно ловок и хитер. Ум и хитрость ценились не меньше силы. Я однажды провел в засаде целую ночь, чтобы унести мешок ячменя, и мои товарищи смотрели на меня с уважением. Мы спали на жестких тростниковых подстилках, которые сами себе рвали на берегу Еврота. Зимой холод пробирал до костей, но жаловаться было нельзя. Самым страшным испытанием была криптия. Раз в году самых достойных из нас отправляли тайком бродить по окрестностям с одним кинжалом. Нашей задачей было найти и убить самого сильного и непокорного илота. Это было жестоко. Страшно. Но нам объясняли, что это необходимость — держать в страхе тех, кто числом превосходит нас. Первый раз, когда я вернулся с окровавленным лезвием, я не спал несколько ночей. Но потом я понял (или заставил себя понять), что это — долг. Долг перед Спартой, которая дала мне всё: имя, честь, место среди равных. Мы были не просто мальчишками, мы были щитом всей Эллады. Годы в агогэ пролетели как один долгий, суровый день. В восемнадцать нас ждало новое испытание — нам предстояло стать ирейнами. Мы уходили в горы, жили совершенно одни, добывая пищу охотой и скрываясь ото всех. Это была последняя проверка на выживание. А потом — возвращение. И посвящение. Помню тот день, когда мне вручили щит и сказали: «С ним или на нем». Эти слова знал каждый. Возвращаться без щита было величайшим позором, достойным только смерти. Лучше умереть, чем прийти домой побежденным. Так я стал гоплитом. Полноправным спартиатом. Мне выделили земельный надел, который обрабатывали илоты. Теперь у меня был свой дом, но жизнь по-прежнему была подчинена не семье, а государству. Мы, мужчины, жили в казармах, в сисситиях — мужских клубах, где вместе ели самую простую пищу: черную похлебку, ячменные лепешки, немного вина. Даже женитьба не меняла этого уклада. Видеть жену можно было только украдкой. Дети по-прежнему принадлежали не семье, а Спарте. Я прошел через многие битвы. Стоял плечом к плечу с товарищами в фаланге, где от каждого зависела жизнь всех. Я видел, как падают друзья, и знал, что мой долг — защитить их тело, не отдать врагу. Самым великим испытанием стала Фермопильское ущелье. Я не был среди тех трехсот, что остались с царем Леонидом. Наша часть была отправлена назад. Но я помню их уходящие силуэты — спокойные, непоколебимые. Они знали, что идут на верную смерть, но знали и то, что эта смерть даст Спарте время, а Элладе — надежду. Тогда я понял, ради чего были все лишения, вся жестокость агогэ. Чтобы в нужный миг можно было выбрать честь вместо жизни, не задумываясь. Теперь, когда я седой и старый, мои шрамы ноют по ночам от холода. Я смотрю на молодых спартиатов и вижу в их глазах тот же огонь, что горел и в нас. Но я вижу и другое. Мир меняется. Появляется золото, роскошь, чужие обычаи. Наша железная дисциплина начинает ржаветь. Неужели все наши жертвы, вся суровость наших законов были напрасны? Неужели Спарта, выкованная в лишениях, падет не от меча, а от золота и мягкости? Я не знаю ответа. Но я знаю, что моя жизнь была отдана идее. Идее долга, братства и несгибаемой силы. Мы были другими. Нас боялись и уважали. Мы не строили дворцов, но построили легенду. Когда я смотрю на закат над горами Тайгета, я чувствую не гордость — чувство слишком громкое для спартиата. Я чувствую спокойную уверенность. Я выполнил свой долг. Я был щитом. И если завтра Спарта позовет меня в последний раз, я возьму свой старый гоплон, встану в строй с сыновьями и внуками и пойду. Потому что иного пути для меня нет и никогда не было. Так нас воспитали. Такова наша природа. Таков выбор, сделанный за нас и нами раз и навсегда.