Сочинение В чем нигилизм Евгения Базарова? «Отцы и дети» Тургенев

Есть книги, которые открываешь и слышишь запах старой библиотеки, шелест страниц и чувствуешь дыхание времени. Роман Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети» — одна из таких. Он повествует о конфликте поколений, о спорах и поисках смысла. А в самом центре этого буйства идей стоит фигура удивительная и пугающая — Евгений Базаров. Он как буря врывается в тихую жизнь дворянских гнезд, ломая старые устои одним лишь взглядом холодных глаз. Он называет себя нигилистом. Но что же такое этот нигилизм Базарова? Попробуем разобраться, глядя на его поступки, слова и ту пустоту, что осталась после него.
Нигилизм Базарова — это прежде всего отрицание. Отрицание всего, что не поддается проверке опытом, что нельзя пощупать руками, как лягушку на столе препарирования. «Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным, — говорит он. — В теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем». И он отрицает страстно, с яростью новообращенного. Искусство? Бесполезная роскошь. Пушкин? «Его давно пора бросить в печку». Природа? Не храм, а мастерская, и человек в ней работник. Любовь? Романтическая чепуха, «белиберда», физиологический процесс. Принципы, авторитеты, вера — все это разлетается в прах под натиском его насмешливого ума. Он похож на мальчишку, который, желая проверить прочность игрушки, ломает ее, не задумываясь, можно ли будет потом собрать.
Но если бы его нигилизм был лишь слепым разрушением, он бы не заставил нас думать о нем столько лет спустя. В его отрицании была своя суровая правда и даже своя мучительная честность. Он видел, как его друг Аркадий восхищается природой, а в это время мужик в лаптях бредет по грязи. Он видел пустые разговоры «прогрессистов» вроде Павла Петровича Кирсанова, их красивые фразы, за которыми ничего не стоит. Базаров бунтовал против этой фальши, против жизни, построенной на иллюзиях. Он хотел расчистить место, чтобы построить что-то новое, прочное, основанное не на вере, а на знании. Его религия — наука, его молитва — труд. В этом был его идеализм, хоть он и ненавидел это слово. Он верил в пользу, в дело, в изменение материального мира. Это была попытка найти твердую почву в мире зыбких ценностей.
Однако жизнь, которую Базаров считал простой, как таблица умножения, оказывается куда сложнее. И главным испытанием для его нигилизма становится любовь. Встреча с Анной Сергеевной Одинцовой — это землетрясение в его стройной вселенной. Он, презиравший «всякие чувства», вдруг обнаруживает в себе страсть, сильную, животную, всепоглощающую. Он пытается бороться, называть это «глупостью», но сила, свалившая его с ног, страшна. «Он задыхался; все тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости…» В нем проснулся человек. И этот человек вступил в жестокий бой с нигилистом. В сцене объяснения он выдает себя полностью: «Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились». Его теория рухнула. Он не смог объяснить любовь ни физиологией, ни пользой. Это поражение было горьким, но оно и возвысило его в наших глазах. Мы видим, что его нигилизм — не естественное состояние, а тяжело добытая, выстраданная броня, которую жизнь сумела пробить.
Интересно смотреть на Базарова рядом с другими героями. Его друг Аркадий — лишь бледная тень, «птенец», который увлеченно повторяет слова учителя, но в душе остается мягким, любящим сыном и братом. Его нигилизм — мода, поза, из которой он быстро вырастает. А вот Павел Петрович Кирсанов — его истинный антипод. Аристократ до кончиков ногтей, он живет принципами чести, красоты, уважения к традициям. Их дуэль — это не просто спор из-за женщины, это столкновение двух миров, двух правд. Базаров в своей грубости прав: принципы Павла Петровича ничего не изменили в жизни народа. Но и Павел Петрович прав в своем презрении к базаровскому неуважению к человеческой личности. В этом споре нет победителя, и Тургенев не дает нам простого ответа. Он показывает, что нигилизм Базарова, при всей его энергии, слишком беден и груб, чтобы объяснить всю сложность человеческой души.
Но самая главная тайна нигилизма Базарова раскрывается в финале романа. Смерть от тифа — случайная, нелепая, как насмешка судьбы над тем, кто верил только в силу человеческого разума. И вот он, сильный, гордый, лежит на смертном одре. Он знает, что умрет. И что же происходит? Он просит прислать к нему Одинцову — не для помощи, а просто увидеть. Он говорит отцу: «Вы оба с матерью должны теперь воспользоваться тем, что в вас религия сильна». Он, отрицавший все утешения, ищет утешения для стариков в том, во что сам не верит. Он думает не о пользе, а о их любви. И его последние слова: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет…» — это почти поэзия, это признание хрупкости бытия, которое он так яростно отрицал.
Так в чем же его нигилизм? Это не просто злая насмешка и не пустое разрушение. Это трагическая попытка молодого, мощного ума жить без Бога, без идеалов, опираясь лишь на науку и свою волю. Это бунт против мира отцов, который казался ему прогнившим и лживым. Но Тургенев показывает нам, что человек не может жить одним лишь отрицанием. В глубине души Базарова жила и тоска по высокому, и потребность любить, и даже жалость. Его нигилизм разбился о простые и вечные истины: любовь, смерть, сыновняя привязанность.
После смерти Базарова жизнь течет своим чередом. Аркадий женится, Павел Петрович уезжает, старики Базаровы приходят на могилу сына. И на этом холмике, среди травы, растут цветы и «говорят… о вечном примирении и о жизни бесконечной». Мне кажется, эти слова — ключ ко всему. Нигилизм Базарова был страстной, отчаянной попыткой отрицать именно это — вечное примирение и бесконечную жизнь. Он хотел ограничить мир лишь тем, что видимо и осязаемо. Но сама его мятежная, страдающая личность и его горький конец доказали обратное. Он был больше, чем его теория. Он был живым, любящим и страдающим человеком, который, сам того не желая, показал, что в сердце человека есть места, куда не дотянутся холодные руки одного лишь разума.
Читая «Отцы и дети», я не могу ни полностью осудить Базарова, ни полностью его принять. Он пугает и притягивает одновременно. Его нигилизм — это болезнь роста, болезнь эпохи, когда старое рушилось, а новое еще не явилось. Он — и жертва, и борец. Его фигура остается в памяти как укор самоуспокоенности и как предупреждение: нельзя строить жизнь на одном «нет», ибо за этим «нет» должно стоять большое, горячее «да» — да жизни, да любви, да тому вечному, что сильнее любой человеческой теории.