От модернизма к постмодернизму: небоскребы конца 1960–1970-х годов (сравнительный анализ)
Если бы я могла взлететь над городом — не на самолёте, а на крыльях, как большая птица, — и пролететь сквозь десятилетия, я бы увидела, как меняется лицо мегаполиса. Особенно ярко это было видно в конце 1960-х и на протяжении 1970-х годов. Казалось, архитектура сделала глубокий вдох, задержала его, а потом выдохнула совсем по-другому. Суровые, прямые и гордые башни модернизма начали уступать место чему-то новому, более сложному и порой загадочному. Этот переход от модернизма к постмодернизму в небоскрёбах похож на смену времён года: за строгим и ясным зимним пейзажем приходит пёстрое, непредсказуемое и жизнерадостное лето. Модернизм в архитектуре, который господствовал в середине века, был похож на сурового, но справедливого учителя. Он верил в правила, порядок и всеобщее благо. Его девизом можно было бы сделать слова «форма следует функции». Это означало, что внешний вид здания должен максимально просто и честно показывать его внутреннее содержание. Никаких лишних украшений, никакой лжи. Материалы — сталь, стекло и бетон — должны были быть видны такими, какие они есть. Архитекторы-модернисты, такие как Мис ван дер Роэ или Ле Корбюзье, мечтали с помощью таких зданий построить лучшее, светлое будущее для всех людей. Их небоскрёбы были похожи на кристаллы, вырастающие из земли: безупречные стеклянные призмы, чёткие линии, повторяющиеся этажи. Взгляните, например, на Сигрэм-билдинг в Нью-Йорке, построенный в 1958 году. Это бронзовая и стеклянная коробка невероятной элегантности и простоты. Он словно говорит: «Я офис. Я функционален. Я красив своей чистотой». Люди в таких зданиях чувствовали себя частью огромного, хорошо отлаженного механизма будущего. Но к концу 1960-х годов эта вера в универсальное, идеальное будущее начала давать трещину. Люди устали от однообразия. Им стало казаться, что эти холодные стеклянные башни, похожие друг на друга как близнецы, превращают города в безликие, бездушные пространства. Где тут история? Где тут человеческий масштаб? Где радость и игра? Постмодернизм в архитектуре стал ответом на эти вопросы. Если модернизм был серьёзным взрослым, то постмодернизм — это остроумный, начитанный и немного ироничный подросток. Он не отвергал прошлое, как это делали модернисты, а, наоборот, обожал с ним играть. Его главным принципом стало не «форма следует функции», а «всё дозволено, если это интересно». Архитекторы начали смешивать стили, цитировать старинные здания, использовать яркие цвета и неожиданные формы. Их постройки не столько говорили, сколько шутили, подмигивали и затевали со зрителем диалог. Чтобы увидеть разницу воочию, давайте сравним два символических здания, разделённых всего лишь десятком лет. Возьмём Джон-Хэнкок-центр в Чикаго, завершённый в 1970 году, и здание AT&T (ныне Сони-тауэр) в Нью-Йорке, проект которого появился в конце 1970-х. Джон-Хэнкок-центр — это последний великий рывок модернизма, его лебединая песня. Это невероятная чёрная стальная башня, сужающаяся кверху. Она гигантская, мощная, технологичная. Её фасад — это честная сетка из стальных балок и тёмного стекла. В нём нет ни намёка на украшение. Он монолитен и серьёзен, как скала. Это здание восхищает своей инженерной мощью и чистотой замысла. Оно не пытается понравиться, оно заявляет о силе человеческого разума. Живя или работая в нём, человек чувствует себя частицей чего-то грандиозного и прогрессивного. А теперь представим проект здания AT&T (архитектор Филипп Джонсон), который взорвал мир архитектуры в 1978 году. Это высотное здание, но оно совсем не похоже на привычный стеклянный параллелепипед. Во-первых, его силуэт увенчан гигантским разорванным фронтоном — элементом, который мы привыкли видеть на старинных античных храмах или комодах в стиле ампир. Поместить его на вершину небоскрёба из розового гранита — это было дерзко и шокирующе. Во-вторых, главный вход — это огромная арка, тоже отсылающая к древнеримской архитектуре. Это здание — не кристалл, а скорее гигантский напольные часы или какой-то странный ларец. Оно не говорит о будущем, оно ведёт диалог с прошлым. И делает это с иронией: можно ли всерьёз воспринимать античный портик на высоте двухсот метров? Это и есть постмодернистская шутка. Оно не отрицает функцию офисного центра, но оборачивает её в исторический и игровой костюм. Эти два здания показывают смену не просто стилей, а целых мировоззрений. Модернистский Джон-Хэнкок-центр верит в истину, прогресс и универсальность. Постмодернистская AT&T верит в относительность, игру и множественность смыслов. Одно здание ищет чистоту, другое — сложность. Но почему же эта перемена произошла именно в 1970-е? Время было непростое. Закончилась эпоха безграничной веры в технологии, начавшаяся после войны. Люди увидели экологические проблемы, разочаровались в больших утопических идеях после социальных потрясений 1960-х. Наступила эпоха сомнений. Постмодернизм в архитектуре отразил это прекрасно. Он сказал: «Единого правильного пути нет. Давайте признаем сложность мира, смешаем высокое и низкое, серьёзное и смешное. Давайте строить не „для человечества“, а для конкретных людей, которым может быть скучно, которые любят историю и нуждаются в улыбке». Ещё один яркий пример — здание Пьяцца д’Италия в Новом Орлеане (1978 год, архитектор Чарльз Мур). Это не небоскрёб, а площадь, но она прекрасно иллюстрирует дух эпохи. Архитектор взял элементы классической римской архитектуры — колонны, арки, портики — и раскрасил их в яркие, неожиданные цвета, сделал их из современных материалов вроде неона и нержавеющей стали. Получилось весёлое, карнавальное, почти театральное пространство. Это был праздник, устроенный на руинах серьё.