Сочинение Мой Пушкин
Мой Пушкин живет не в толстых книгах с золотыми буквами на полке. Он живет в старом скрипучем шкафу у бабушки, на самой верхней полке, в тоненьком сборнике с пожелтевшими страницами и картинками, где богатыри стоят в дозоре, а царевна грустит у окна. Когда я был маленьким, я не мог до него дотянуться. Но я слышал его голос. Это был голос моей мамы, которая читала мне перед сном. И тогда мой Пушкин был похож на волшебную музыку. Я не все понимал, но чувствовал. «У лукоморья дуб зелёный…» – и передо мной тут же появлялся этот дуб, не похожий на другие деревья во дворе, особенный, древний, с цепью и ученым котом. Кот ходил направо – и начиналась песня, налево – и рассказывалась сказка. И мне было совсем не важно, что такое «лукоморье». Это было место, где все возможно. Потом я подрос, научился читать сам и наконец дотянулся до той самой бабушкиной книги. Мой Пушкин обернулся строками, буквами, которые складывались в удивительные истории. Я смеялся над попом и его работником Балдой, затаив дыхание следил, как князь Гвидон строил чудный город на пустынном острове, и мне было бесконечно жалло старуху из «Сказки о рыбаке и рыбке». Казалось, что злая, жадная старуха сидит где-то рядом, у разбитого корыта, и это корыта уже никому не нужно. Пушкин в этих сказках был мудрым и справедливым. Он как будто знал простую истину: жадность и зло всегда будут наказаны, а доброта и смекалка победят. И это была не скучная взрослая мораль, а часть увлекательного приключения. Но настоящая встреча с моим Пушкиным случилась позже, в шестом классе, когда мы начали учить его стихи не из сказок. И тут он открылся для меня с другой стороны. Раньше он был рассказчиком, волшебником. А теперь он стал… другом. Таким, который тоже скучает, радуется, вспоминает и удивляется. Я помню, как мы учили «Няне». Всего несколько строчек. «Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя!» Я представил не великого поэта, а мальчика, который вырос и уехал, а в глухой деревне, в маленьком домике, все сидит у окна и ждет его, вязания не двигается в ее руках, старая няня. Она все смотрит на забытую тропинку в лес. И он, уже взрослый, где-то в шумном Петербурге, вдруг остро, до боли, вспомнил о ней. И написал. Мой Пушкин в этот момент стал очень человечным. Он учил меня не забывать тех, кто любил нас, когда мы были маленькими и беззащитными. А потом был «Зимний вечер». Буря, которая плачет, как дитя, и старушка, сидящая у окна. И от этой тоски спасает только песня – про сизого голубка, про девицу и про волка. И снова тепло, и снова уют, несмотря на вой вьюги за стеной. Мой Пушкин показал, что даже в самую трудную, бурную пору можно найти утешение в простых вещах: в воспоминаниях, в круге близких людей, в песне. Его стихи стали для меня таким же утешением. Когда грустно или тревожно, я могу открыть томик и прочитать: «Мороз и солнце; день чудесный!» – и мир сразу наполняется искристым снегом и бодрящим холодом. Я стал замечать, что мой Пушкин повсюду. Он в осенних листьях, которые «шумят, как будто пусть ропщут», когда идешь из школы. Он в первом снеге, который «выпал только на январь». Он в блеске новогодних огней, который напоминает мне: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь…». Его строки вдруг стали частью того, как я вижу мир. Они не просто описывают природу, они дают ей голос и настроение. И конечно, был «Евгений Онегин». Сначала я боялся этой толстой книги. Казалось, это что-то очень далекое и сложное. Но стоило начать читать, и я попал в поток: зима в деревне, скучающий Онегин, пылкий Ленский, и она – Татьяна. Татьяна, которая стала для меня самым близким и понятным персонажем. Ее письмо я перечитывал несколько раз. Какая смелость! Какая искренность! Мой Пушкин здесь был уже не просто другом, а тонким психологом. Он понимал душу молодой, мечтательной девушки лучше, чем кто бы то ни было. И он ее не осудил. Он ее защитил своей любовью. А гибель Ленского на дуэли… Это была первая в моей жизни литературная смерть, которая вызвала не просто грусть, а настоящую горечь и недоумение. Зачем? Из-за глупой обиды, из-за условностей? Пушкин не давал ответа. Он заставлял думать. И тогда я понял, что мой Пушкин – разный. Он как бриллиант, у которого много граней. Вот он – веселый, озорной, сочиняющий смешные эпиграммы. Вот он – нежный и благодарный, пишущий стихи друзьям и любимой няне. Вот он – глубокий мыслитель, размышляющий о судьбе, о времени, о предназначении поэта. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…» – эти строки заставили меня задуматься о том, что у каждого, наверное, есть свое призвание, и следовать ему – и долг, и счастье. Иногда на уроках говорят о «значении Пушкина для русской литературы», о том, что он «наше все». Для меня эти слова долго были просто громкими фразами. Но теперь я начинаю чувствовать их смысл. Он не памятник. Он – начало. После него вся наша культура заговорила по-другому: проще, яснее, честнее и в то же время бесконечно красиво. Он взял наш язык, который до него считался грубым для поэзии, и сделал его гибким, звучным, способным выразить любую мысль и любое чувство. Все поэты, которые пришли после, так или иначе, вышли из его «волшебного берега». Но лично для меня мой Пушкин – это прежде всего проводник в мир чувств. Он научил меня называть их. Тоску, восторг, тихую грусть, безумную радость, первую любовь, боль потери. Он дал мне слова, когда своих не хватало. С его помощью я смог лучше понять не только литературу, но и себя, и людей вокруг. Я все еще не могу сказать, что знаю всего Пушкина. Его мир огромен. Там еще есть драмы, есть «Повести Белкина», есть история Пугачева, есть множество стихотворений, которые мне только предстоит прочитать и полюбить. И в этом, наверное, самое главное чудо. Мой Пушкин растет вместе со мной. В пять лет он был сказочником. В двенадцать – другом и утешителем. Сейчас, в пятнадцать, он становится собеседником, с которым можно поговорить о серьезных вещах. А что будет в двадцать? Думаю, он откроется для меня с новой стороны. Он будет ждать меня в той самой бабушкиной книге, в школьном учебнике, в сборнике на моей собственной полке. И я знаю, что в любом возрасте, в любом настроении, я смогу обратиться к нему и найти отклик. Потому что он обо всем написал. Потому что он понял и описал самую суть человеческой души. И сделал это так просто и гениально, что кажется, будто не он сочинял эти стихи, а сама жизнь через него просилась на бумагу. Вот он, мой Пушкин. Не бронзовый памятник на площади, а живой голос, звучащий в шелесте страниц. Не далекая историческая фигура в бакенбардах, а постоянный спутник, который помогает мне видеть красоту в осеннем дне, понимать боль другого человека и верить, что даже в самой темной буре можно услышать песню, спасающую душу. Он мой личный путеводитель по огромному миру, имя которому – жизнь. И я благодарен судьбе, что могу на своем языке сказать: «Здравствуй, Пушкин. Спасибо, что ты есть»