Сочинение Компромиссы в творчестве С. Довлатова
Наша учительница литературы как-то сказала: «Настоящий художник не должен ни с чем и ни с кем мириться. Идти на компромисс – значит предавать свой талант». Я тогда крепко задумался. Ведь если это правда, то почти все писатели, кроме самых непризнанных и голодных, – предатели. Они публикуют книги, их читают, ими восхищаются. Разве это не компромисс с обществом? Я решил разобраться на примере Сергея Довлатова, чьи книги мы недавно проходили. Его судьба казалась мне похожей на загадку: писатель, который не шёл на компромиссы с советской властью и эмигрировал, но при этом в эмиграции писал почти исключительно о той самой жизни, от которой уехал. Где же здесь правда? Начать, наверное, стоит с самого главного компромисса, которого Довлатов не принял, – компромисса с системой. В советское время для писателя было два пути. Первый – писать «в стол», для себя и узкого круга друзей, без надежды на публикацию. Это путь чести, но и путь молчания. Второй – договориться с цензурой, вставить в текст нужные цитаты, прославить партию и получить доступ к печатному станку. Это путь компромисса, часто позорного. Довлатов пытался найти что-то посередине, третий путь, но его не существовало. Он хотел писать правду, но правду не громкую, не диссидентскую, а тихую, человеческую, смешную и грустную одновременно. Его рассказы – это не обличение режима, а наблюдение за абсурдом обычной жизни внутри этого режима. Но система не терпела даже такой правды. В ней не было места частному человеку с его частными мыслями. Редакторы отказывали ему, говоря: «У вас всё хорошо, и стиль хороший, но… нет оптимизма. Герои не борются». А его герои и не хотели бороться. Они хотели просто жить: выпить, поговорить, влюбиться, посмеяться над нелепостью бытия. Это и было его непримиримостью. Он отказался изменить своим героям, сделать их «правильными». В итоге на родине при его жизни вышла лишь одна-единственная книжка – и та в малотиражном журнале. Казалось бы, вот он, пример абсолютной творческой честности! Но когда я читал его «Чемодан» или «Зону», я ловил себя на мысли: а разве сам Довлатов не шёл на компромиссы? Только другого рода. Его главный компромисс – это компромисс с самим материалом жизни. Он брал реальность – грубую, пьяную, нелепую – и пропускал её через сито своего юмора. Горькая правда превращалась в печальную шутку. Это не смягчение правды, нет. Это её особая упаковка, без которой читатель, возможно, просто отшатнулся бы от такого количества безысходности. Взять, например, его службу в лагере охраной. «Зона» – это не «Один день Ивана Денисовича». Здесь нет прямого ужаса. Есть абсурд. Молодой интеллигентный ленинградец, попавший в лагерную охрану, чувствует себя больше заключённым, чем надзирателем. Он описывает пьянство, тупость, бюрократию, смешные и жалкие ситуации. Ужас не кричит со страниц, он тихо сочится из каждой строчки. Но чтобы мы это увидели, Довлатов идёт на компромисс с формой: он делает ужас обьектом чёрного, отстранённого юмора. Это компромисс между криком и молчанием. Он не кричит, но и не молчит. Он рассказывает историю. Или его компромисс с памятью. Он писал не документальную прозу, а художественную, основанную на реальных событиях. Его дядя, ставший героем многих рассказов, в жизни был одним человеком, а в книгах – немножко другим, более ярким, более «довлатовским». Довлатов брал куски реальности и лепил из них идеальную литературную правду, которая была вернее простого факта. Он жертвовал буквальной точностью ради точности чувства, атмосферы. Разве это не компромисс? Да, но компромисс в пользу искусства. Самый интересный и спорный компромисс случился с Довлатовым после эмиграции. Он уехал, чтобы писать свободно. И что же? Он стал писать о Ленинграде, о питерских дворах, о друзьях-пьяницах, о советской жизни. Он, казалось бы, сбежал от своей темы, но оказался в её плену. Его творческий договор был заключён не с советской властью, а с его прошлым, с его городом, с его языком. Он пошёл на компромисс с ностальгией. Но ностальгия у него была не сладкая, не умильная. Это была ностальгия по абсурду, по той самой сложной, уродливой и родной жизни, которую он не мог ни принять, ни забыть. В эмиграции он стал знаменитым. Его книги, написанные по-русски, переводились на английский, его печатали в лучших журналах. И здесь, мне кажется, ему пришлось идти на ещё один, внешний компромисс – с западным читателем. Читатель на Западе ждал от советского писателя разоблачений, страшных историй о тоталитаризме. А Довлатов снова принёс им абсурд и горький юмор. Он как бы говорил: да, система ужасна, но посмотрите, какие смешные и трогательные люди в ней живут. Он не давал простых ответов. И Запад его принял. Но принял, возможно, не совсем того Довлатова, которого он сам хотел явить. Его сделали голосом «другой России» – печальным, ироничным, несоветским. Это был компромисс восприятия. Его творчество встроилось в чуждой ему культурный контекст, но не сломалось, а сохранило свою суть. Так что же в итоге? Был ли Довлатов тем самым «настоящим художником», который не идёт на компромиссы? Да, если говорить о прямом предательстве своих принципов. Он не стал писать то, что от него требовали. Он не стал славить то, во что не верил. Его творческая воля осталась неприкосновенной. Но нет, если считать компромиссом любую договорённость с миром. Он заключал договоры постоянно. С читателем: я расскажу тебе грустную историю, но так, чтобы ты не плакал, а улыбнулся. С прошлым: я буду тебя вспоминать, но не как потерянный рай, а как место, полное абсурда, которое почему-то до сих пор болит. С языком: я буду писать просто, даже нарочито просто, без красивостей, чтобы за этой простотой была видна вся сложность жизни. С самим собой: я буду писать только о том, что знаю и чувствую, даже если эта тема будет казаться маленькой и незначительной на фоне «больших исторических событий». В этом, наверное, и заключается главный урок Довлатова. Настоящее творчество – это не война со всем миром, где любая договорённость считается поражением. Это сложное, ежедневное балансирование. Между правдой и милосердием. Между памятью и вымыслом. Между болью и смехом. Между желанием сказать всё и пониманием, что некоторые вещи словами не передать. Довлатов шёл на компромиссы в мелочах – в форме, в интонации, в выборе, что оставить за кадром. Но в главном он был твёрд: его голос, его взгляд, его особое довлатовское чувство жизни, где трагедия и комедия – это две стороны одной медали, оставались неизменными. Он не предал своих героев – маленьких, слабых, смешных и пьющих людей. Он дал им право на свою историю. И в этом нет компромисса. В этом – великодушие художника. Вот и получается, что наша учительница, наверное, говорила о чём-то другом. Не идти на компромисс – это не значит кричать и ломать копья. Это значит, как Довлатов, в самых невыносимых обстоятельствах сохранять свой внутренний голос. Иногда для этого нужно не спорить, а просто тихо и смешно рассказать историю. И в этой тихой истории будет больше неподдельности и протеста, чем в громких лозунгах. Его компромиссы были не сдачей позиций, а тактикой выживания для его правды. А правда, даже спрятанная в шутку, рано или поздно находит дорогу к сердцу читателя. Так и случилось.