В чем сила настоящего искусства? Тезис и аргументы из произведения «На дне»
Иногда, когда в школе говорят об искусстве, мне кажется, что это что-то далёкое. Картины в музеях, тяжёлые книги в толстых переплётах, сложная музыка. Кажется, что сила искусства — только в красоте или в умении восхищать. Но однажды, читая пьесу Максима Горького «На дне», я понял, что настоящая сила искусства гораздо глубже. Она не в позолоченных рамах, а в том, чтобы дотронуться до самого сердца человека, даже если оно очерствело, заглянуть в самую тёмную душу и зажечь в ней свет. Истинная сила искусства, как показывает Горький, — в его способности говорить правду о человеке и в страшной, но спасительной вере, которую оно может дать. Действие пьесы происходит в мрачной ночлежке, на самом «дне» жизни. Её обитатели — воры, пьяницы, бывшие аристократы, рабочие-неудачники — все, кого общество выбросило за борт. Их жизнь — это безнадёжность, грязь, взаимные обиды. Кажется, здесь уже ничего не может измениться. И в этом мире, похожем на тюрьму, появляется странный старик по имени Лука. Он не приносит с собой хлеба или денег, он приносит слова. Но какие это слова! Он рассказывает истории, утешает, даёт надежду. Его искусство — это искусство человеческого слова, сострадания и веры. Он, как настоящий художник, рисует перед каждым обитателем ночлежки картину возможного спасения. Первый и, может быть, самый главный аргумент в пользу силы искусства в «На дне» — это его способность показать правду. Но правду не внешнюю, а внутреннюю. Лука не говорит Актеру: «Ты пропойца и больше никогда не выйдешь на сцену». Он говорит ему о бесплатной лечебнице для алкоголиков, где его вылечат и он снова сможет играть. Эта вера на время преображает Актера. Он перестаёт пить, начинает вспоминать стихи, чистит себя. Искусство Луки показало Актеру правду о нём самом — правду о том, что внутри него ещё жив человек, артист, а не только опустившееся существо. То же самое с умирающей Анной. Лука не пугает её смертью, а говорит о покое и конце страданий, рисуя ей образ тихого рая. Его слова снимают с неё страх, и она умирает спокойно. Сила искусства здесь — в милосердной правде, которая лечит душу, а не ранит её. Это как зеркало, которое показывает не грязь на лице, а возможность умыться. Однако Горький вкладывает в уста другого персонажа, Сатина, мысль о том, что есть и другая правда — горькая, неприкрашенная. После ухода Луки и смерти Актера Сатин произносит свой знаменитый монолог о Человеке. Он кричит, что ложь — это религия рабов и хозяев, а «человек — это звучит гордо!» Он не утешает, а заставляет смотреть в глаза жестокой реальности: помощи ждать неоткуда, надеяться можно только на себя. Это тоже искусство — искусство горькой, отрезвляющей правды, поднимающее бунт в душе. Сила такого искусства — не в утешении, а в пробуждении. Оно как удар хлыста, который заставляет очнуться от спячки. Сатин своим словом пытается высечь в душах сожителей искру человеческого достоинства. Его правда — это призыв встать с колен, даже если вокруг одна грязь. Таким образом, Горький показывает, что сила искусства и в правде-утешении (как у Луки), и в правде-бунте (как у Сатина). Обе они нужны человеку. Но самым ярким доказательством силы искусства в пьесе становится его обратная, страшная сторона — сила разрушительной лжи, которая тоже может быть искусной. Здесь искусство предстаёт как опасный инструмент. Лука даёт надежду, но надежда его оказывается призрачной. Он уходит, не доводя дело до конца, не неся ответственности. Его красивые сказки рушатся при столкновении с реальностью. Актер, поверивший в лечебницу и начавший новую жизнь, узнаёт, что таких лечебниц не существует. Его мечта, созданная искусным словом Луки, разбивается. И он кончает с собой. Это страшный момент. Получается, что искусство, даже самое гуманное и сострадательное, может убить, если за ним не стоит реального действия. Сила искусства безответственного огромна и ужасна. Оно как красивая, но ядовитая приманка. Горький словно предупреждает нас: искусство — это не игра, это огромная ответственность. Словом можно воскресить, но им же можно и убить. Читая «На дно» и размышляя над судьбами героев, я пришёл к выводу, что настоящая сила искусства — в его двойственной природе. Оно как огонь. В холодной ночлежке, которой является порой наша жизнь, огонь может согреть, накормить, осветить тёмный угол и показать дорогу. Таким огнём было слово Луки для Анны или для вора Васьки Пепла, которому он нарисовал возможность честной жизни в Сибири. Но тот же огонь может и спалить дотла, если с ним обращаться небрежно. Он спалил Актера, потому что дал пламя надежды, но не дал дров для её осуществления. Искусство в «На дне» — это не картины в галерее. Это сам воздух ночлежки, состоящий из разговоров, споров, историй и верований. Его сила — в том, что оно работает с самым тонким материалом — с человеческой душой. Оно может склеить разбитое сердце или, наоборот, указать на трещины, которые надо заделать самому. Оно может дать крылья мечте или показать, что под ногами — твёрдая земля, от которой нужно оттолкнуться. В конце концов, герои пьесы остаются на дне. Лука ушёл, Актер мёртв, надежды тают. Но что-то изменилось. Произошёл странный, почти невидимый сдвиг. Слова, брошенные Лукой и Сатиным, не прошли даром. Они заставили этих людей хоть на мгновение поднять голову и увидеть себя не как «отбросы», а как людей. В этом и есть величайшая сила настоящего искусства — вернуть человеку его собственный облик, напомнить ему, «что он — человек», каким бы грязным и потерянным он ни был. Оно не всегда меняет мир вокруг, но оно всегда меняет мир внутри. Даже если этот мир — всего лишь душа одного опустившегося актёра в вонючей ночлежке. И в этой перемене — тихая, но несокрушимая победа. Потому что, пока искусство способно дотянуться до самого дна и зажечь там искру мысли или чувства, жизнь, даже самая тяжёлая, всё ещё имеет смысл и ценность.