Сочинение От лица Павла Петровича

Наверное, странно слышать такие мысли от меня, Павла Петровича Кирсанова. Меня в этом доме, кажется, считают окаменевшим памятником прошлому, человеком из века минувшего, который только и делает, что стучит накрахмаленной манифестикой по паркету и смотрит на молодое поколение с холодной брезгливостью. Но если бы вы знали, что творится у меня в душе! Если бы вы видели не фасад, а те старые, потрескавшиеся стены, которые прячут за собою запустение.
Сейчас я смотрю из окна моей комнаты на наш сад. Осиротевший осенний сад моего брата. И вижу в отражении стекла своё лицо — всё такое же аккуратное, подтянутое, с седыми висками, уложенными со старою тщательностью. Но глаза… В глазах усталость. Такая глубокая усталость, будто я провёл не один день, а целую жизнь на каком-то бесконечном, изматывающем балу, где музыка давно смолкла, а танцевать всё ещё обязан.
Я живу с братом в Марьино, в его имении, и иногда ловлю себя на мысли, что чувствую себя гостем. Или, что ещё горше, экспонатом. Мой изящный гардероб с английскими костюмами, мои лаковые полусапожки, футляр для дуэльных пистолетов — всё это вещи из другой жизни, которая оборвалась. Она оборвалась не тогда, когда я уехал из Петербурга в деревню. Она оборвалась много раньше, в тот самый миг, когда я потерял её — княгиню Р. Ту самую, со странным, тревожным взглядом и загадочной печатью страдания на лице.
О ней я говорить не буду. Слова здесь бессильны и кощунственны. Достаточно сказать, что после той истории что-то во мне сломалось навсегда. Я словно замер, как часы, стрелки которых остановились в самый яркий и самый мучительный миг. И с тех пор я только делаю вид, что живу. Живу по привычке, по правилам, по тем установлениям, которые дают хоть какую-то опору в этом зыбком мире. Мне говорят, что я аристократ, что я держусь за принципы. Но что такое принципы, как не костыли для души, которая разучилась ходить сама? Это спасительные, твёрдые правила, которые не дают мне рассыпаться в прах.
И вот в эту налаженную, тихую жизнь брата ворвался он. Базаров. Друг моего племянника Аркадия. С первого взгляда, с первого его небрежного кивка я почувствовал в нём врага. Но не личного врага — а врага всего моего мира. Он дышал таким наглым, таким безграничным здоровьем, такой уверенностью в своём праве всё ломать и отрицать. Он отрицал искусство, чувства, красоту, любовь — всё то, из чего соткана ткань той жизни, в которой я когда-то существовал. Он говорил о «пользе» так, будто весь мир — это мастерская для починки старых телег. Он смотрел на природу не как на храм, а как на мастерскую, да, именно так он и сказал! И в этой «мастерской» таким, как я, места не было. Мы были для него старым хламом, который пора выбросить.
Наши споры с ним были неизбежны. Я защищал цивилизацию, устои, поэзию. Он смеялся. Его холодный, насмешливый ум разбивал мои изящные фразы, как булыжник — тонкое стекло. И что самое страшное — в глубине души я понимал его силу. Он был будущим. Грубым, плоским, но сильным и наступающим. А я был прошлым — красивым, трагичным, но отступающим. Наша дуэль была нелепой, почти комичной. Но она стала тем отчаянным жестом, попыткой старых понятий о чести дать отпор новому нахальству. Я получил эту царапину на ноге и был почти благодарен боли — она напомнила, что я ещё живой, что во мне ещё течёт кровь, а не застывшая пыль прошедших лет.
Потом он уехал. И жизнь в Марьино потекла по-прежнему. Но что-то изменилось. После его отъезда тишина стала ещё глубже. Иногда, глядя, как Николай робко ухаживает за Фенечкой, я чувствую острую, пронзительную жалость… к самому себе. У них есть эта простая, земная жизнь. У Базарова есть его бешеная энергия и вера в дело. А у меня что есть? Альбом с засохшим цветком гелиотропа. Безответная память.
Я уезжаю за границу. В Дрезден. Там много таких, как я — «последних могикан» старого света. Мы будем гулять по набережной Эльбы, учтиво кланяться друг другу, читать газеты и тихо доживать свой век. Мы будем делать вид, что наше время ещё не ушло окончательно. Возможно, это и есть форма смирения. Признать, что твоя партия проиграна, но не опуститься до ругани с победителями. Сохранить достоинство в отступлении.
Стоя на балконе в Дрездене, я порой вспоминаю тот день, когда мы спорили с Базаровым о народе. Он говорил, что мужик рад сам себя обокрасть, лишь бы только напиться дурману в кабаке. А я говорил о его патриархальности, о вере. Мы оба были неправы. Мы оба смотрели на него со стороны, с высоты своего образования. Я — с высоты отвлечённой идеи, он — с высоты потребительского презрения. Мы оба были ему чужими. Мне вдруг стало ясно, что я так же далёк от этой земли, от этой реальной России, как и этот нигилист. Я ностальгировал по призраку, которого никогда по-настоящему не знал.
Поэтому мой удел — тихая гавань на чужбине. Я не буду мешать. Пусть новый век идёт своей дорогой, шумной и некрасивой. У него свои герои. У моего времени они тоже были. Просто их песня спета.
Иногда, в редкие светлые минуты, я думаю, что, может быть, Базаров — это кара, посланная мне за мою несостоявшуюся жизнь. Он — это плоть от плоти того грубого, материального мира, который я так презирал в себе, когда гнался за призраком высокой страсти. Он — мое собственное отрицание, явившееся мне в образе плебейского демократа. В этой мысли есть страшная справедливость.
А вечером, когда шум города стихает, я беру в руки книгу. Но не читаю. Я смотрю в окно на чужие шпили и думаю о далёком Марьине. О моём добром, простодушном брате Николеньке. Об Аркадии, который нашел своё простое счастье. И даже о Базарове. О его одинокой, гордой могиле, на которую приходят только два старичка. И мне почему-то кажется, что мы, такие разные, были связаны одной невидимой нитью понимания. Мы оба были глубоко и безнадёжно одиноки среди этого вечного движения жизни. Он — от своей гордыни и силы, я — от своих воспоминаний и слабости. И в этом молчаливом, всеобщем одиночестве мы, возможно, и были братьями.