Что привлекает и что настораживает в старых хозяевах «Вишневого сада»?
Когда читаешь «Вишневый сад», испытываешь странное чувство. С одной стороны, жалко этих людей — Раневскую, Гаева, их старый дом, который вот-вот уйдут с молотка. А с другой стороны, иногда хочется крикнуть им: «Очнитесь! Делайте же что-нибудь!» Они как красивые бабочки, которые заснули зимой и не знают, что уже весна, а стеклянная банка, в которой они спали, вот-вот разобьется. В старых хозяевах сада есть что-то притягательное, почти волшебное, но одновременно пугающее, как в замедленной съемке крушения поезда. И чтобы понять, что же меня в них привлекает, а что настораживает, нужно просто вслушаться в их голоса и вглядеться в их жизнь. Первое, что привлекает меня в Раневской и Гаеве, — это их способность любить. Любить по-настоящему, до слез, до дрожи. Любовь Любови Андреевны к вишневому саду — это не просто привязанность к месту. Это любовь ко всему своему детству, к той светлой радости, которая уже никогда не вернется. Когда она говорит о саде, у нее перехватывает дыхание: «О, мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мною каждое утро…». В этот момент сад перестает быть просто участком земли. Он становится символом всего чистого, беззаботного и вечного. И эта способность видеть за обыденным вечное — она заразительна. Глядя на Раневскую, сам начинаешь ценить не деньги или карьеру, а простые и глубокие вещи: запах вишни, белую пену цветов за окном, смех давно ушедших людей. Меня привлекает их искренность. Они не притворяются. Если им грустно — они плачут. Если радостно — смеются. Они не умеют лицемерить и надевать маски деловых людей. В мире, где все спешат, считают проценты и торгуются, их искренность кажется редким цветком. Но именно здесь, в этой же точке, меня начинает что-то настораживать. Если присмотреться, их любовь и искренность оказываются какой-то… странной. Она не деятельная, а созерцательная. Они любят сад, но ничего не делают, чтобы его спасти. Больше того, они швыряют деньги на ветер, когда сад уже висит на волоске. Раневская, прекрасно зная, что у нее нет ни копейки, устраивает бал, дает золотой прохожему и содержит любовника, который ее обирает. Это перестает быть трогательным и становится страшным. Меня настораживает их инфантильность. Они как взрослые дети, которые ждут, что кто-то придет и решит за них все проблемы. Гаев говорит речи шкафу, ест леденцы и мечтает о наследстве от богатой тетушки, вместо того чтобы самому пойти работать. Они живут в иллюзии, что время остановилось и все как-нибудь само устроится. Это напоминает мне ситуацию, когда человек тонет, но вместо того, чтобы грести к берегу, он смотрит на небо и вспоминает, каким красивым был закат неделю назад. Это красиво, но смертельно опасно. Еще одна вещь, которая меня привлекает, — это их аристократизм. Не в смысле денег или титулов, а в смысле внутреннего благородства. Они умеют быть великодушными и прощать. Раневская прощает Лопахину, который купил ее сад, и даже советует ему жениться на Варе. Она не держит зла. Она не мелочна. Есть в ней какая-то высокая простота, когда она отдает последние деньги бездомному, хотя сама голодна. Этот жест — безумный, неразумный, но невероятно человечный. В мире чистогана, где все измеряется рублем, их щедрость кажется прекрасным анахронизмом. Но и здесь есть обратная сторона. Их благородство становится оружием против них самих же. Они настолько боятся показаться "торгашами", что не позволяют себе даже подумать о практичном решении — вырубить сад и сдать землю под дачи. Для них это «пошло», «вульгарно». И меня это настораживает: почему человек, ценящий красоту, не видит, что его бездействие убивает эту красоту? Они предпочитают красиво умереть, чем некрасиво жить. В этом есть что-то гордое, но и что-то обреченное. Мне кажется, их трагедия в том, что они путают форму с содержанием. Сад — это не только вишни, это душа дома. Но душа не может жить в мертвом теле. А они цепляются за мертвую форму жизни — безделье, иллюзии, былой блеск. Настораживает меня и их жестокость по отношению к окружающим. Не та жестокая, а какая-то нечаянная. Раневская, погруженная в свои переживания, не замечает, как страдает Варя, как одинок Фирс, которого она забывает в заколоченном доме. Гаев, увлеченный бильярдом и речами, не видит, что он нищий. Они — прекрасные люди, но они ужасны своей пассивностью. Они как красивый старинный диван, который стоит в комнате, где рушатся стены. Диван красивый, но на нем уже нельзя сидеть — он прогнил. Так и эти люди: они прекрасны духовно, но совершенно непригодны для новой жизни. Эта двойственность и есть самое главное, что я выношу из пьесы. Привлекает их красота, их душа, их способность чувствовать. Настораживает их полная оторванность от реальности, их нежелание взрослеть и брать на себя ответственность. Они — это лебединая песня уходящей эпохи, грустная и прекрасная песня, от которой щемит сердце, но которую так хочется дослушать до конца, даже зная, что за ней — пустота.