От древнерусской литературы до литературы первой четверти XIX века
Когда мы открываем учебник литературы и начинаем путешествие из глубины веков, нам кажется, что мы садимся в лодку и плывем по великой реке времени. Эта река берет начало в седой древности, в тех временах, когда книги были огромной ценностью, а слово обладало почти волшебной силой. Первая остановка — Древняя Русь, где литература была не просто искусством, а служением, молитвой и летописью судьбы народа. Самым первым, что приходит на ум, когда говорят о начале нашей литературы, конечно же, «Слово о полку Игореве». Это как загадочный сон, который мы пытаемся разгадать до сих пор. Автор, неизвестный нам гений, смотрел на мир не просто как на поле битвы, а как на живой организм. Солнце предупреждает Игоря тьмой, природа плачет вместе с русскими женами, а ветер, солнце и Днепр становятся действующими лицами трагедии. Я помню, как меня поразила мысль, что для древнего книжника не было границы между миром людей и миром природы. Когда погибали воины, никли травы, и деревья пригибались к земле от печали. «Слово» учит нас, что настоящая сила — не в гордости и стремлении к личной славе, а в единстве, в том, чтобы «загородить полю ворота» своей землей, а не чужими походами. Эта боль за родину, которая разрывается на части из-за княжеских распрей, слышна через восемь столетий. Читая плач Ярославны, я чувствую такую нежную и отчаянную любовь, что сердце сжимается. Она обращается к силам природы как к родным, прося защитить мужа — и это потрясает своей искренностью. Потом наступает долгое и суровое время. Это эпоха Московского царства, время «Домостроя» и житий святых. Литература этого периода часто кажется школьникам скучной и тяжелой, полной длинных церковнославянских слов. Но если присмотреться, мы увидим в ней невероятную стойкость духа. «Житие протопопа Аввакума» — это крик человека, который не согнулся перед властью, который пошел на костер и на земляную тюрьму, но не предал своей веры. Его язык — живой, грубый, временами страшный, но настолько настоящий, что кажется, будто это говорит наш современник. А «Повесть о Петре и Февронии Муромских» — это удивительная сказка про настоящую любовь. Мудрая девушка из простой семьи, которая стала княгиней не благодаря красоте, а благодаря своему уму и верности. Эта история учит, что настоящая любовь не знает сословных преград и продолжается даже после смерти — они с Петром, как помнят все, умерли в один день и были похоронены в одном гробу. И вот, наконец, мы подплываем к эпохе, когда все меняется с головокружительной скоростью. Петр Первый «прорубил окно в Европу», а вместе с ним в Россию ворвался и новый ветер. Наступает XVIII век — время классицизма, одического восторга и невероятного труда. Великий Ломоносов, «наш первый университет», не просто реформировал язык, он буквально создал его заново, смешав тяжелый церковнославянский с живой народной речью. Его оды — это гром и блеск, восторг перед наукой, перед делом Петра. Когда я читаю «Оду на день восшествия…», я вижу не просто стихи, но гимн могуществу человеческого разума. Если Ломоносов — это радость познания, то Державин — это уже тревога. Он тоже гремит, но в его стихах («Властителям и судиям», «Фелица») слышна горечь сатиры, он похож на грозного пророка, который смеет указывать царям, что они всего лишь смертные люди. А его «Памятник» — это уже разговор о бессмертии поэта, который становится важен не только для государства, но и для самого себя. Но самое интересное происходит в конце XVIII — начале XIX века. На смену тяжелому и величественному классицизму приходит сентиментализм, а главным героем становится не государственный муж, а обычный человек с его чувствами. И тут — гениальный Карамзин с его «Бедной Лизой». Я помню, как мы читали эту повесть в классе и как переживали за бедную крестьянку, которую обманул легкомысленный дворянин Эраст. Стало вдруг понятно, что «и крестьянки любить умеют». Литература перестала быть парадной и официальной, она заговорила о слезах, о прогулках при луне, о разбитых сердцах. А еще Карамзин подарил нам «Историю государства Российского». Это был титанический труд, который заставил весь просвещенный люд заново увидеть свое прошлое. И вот финал нашего путешествия — первая четверть XIX века. Это уже почти наше время, время романтизма и ожидания чуда. Батюшков и Жуковский ввели в поэзию мир грез, мечты, туманной грусти. А потом пришел он — тот, кто соединил все и стал нашим всем. Александр Сергеевич Пушкин. Его «Руслан и Людмила», его поэмы — это такой взрыв молодости, красоты и языка! Он взял все лучшее от древних летописей (народные сказки, предания старины), от Карамзина (историю), от Державина (силу слова), от Жуковского (мечту) — и создал нечто совершенно новое. Пушкин — это как праздник. Это та вершина, к которой вела нас эта долгая дорога от скорбного плача Ярославны до легкого пера, написавшего «Мороз и солнце; день чудесный!». Оглядываясь назад, я понимаю, что вся древнерусская литература со своей аскетичностью и верой, весь строгий XVIII век с его верой в Разум — все это было нужно только для того, чтобы появился Пушкин. Как зерно должно умереть в земле, чтобы вырос колос, так и тысячелетние труды безымянных книжников, Ломоносова, Державина и Карамзина стали той самой почвой, на которой расцвел золотой век русской литературы. Это была долгая дорога к чуду, но оно того стоило.