Сочинение «Тропа к Гоголю» — жанр литературного портрета

Тропа к Гоголю никогда не бывает прямой. Она вьётся по краю оврага, скользит мимо старых коряг и внезапно ныряет в густую крапиву, словно испытывая путника на смелость. Так и с его книгами: только решишь, что нашёл дорогу, как Гоголь уже стоит в стороне, смотрит исподлобья, чуть прищурившись, и молчит. Но молчание это такое многозначительное, что становится не по себе.
Начать, наверное, стоит с его улыбки. На портретах Гоголь почти никогда не смеётся. Губы плотно сжаты, взгляд колючий, будто он видит тебя насквозь, разглядывает все тайные мысли, которые ты прячешь даже от самого себя. Но это впечатление обманчиво. Потому что стоит открыть «Вечера на хуторе близ Диканьки», как из-за каждой строки начинает выглядывать лукавая усмешка. Пасечник Рудый Панько, кажется, сам Гоголь, который нацепил маску простодушного рассказчика и теперь балагурит, не моргнув глазом. Этот контраст между внешней серьёзностью и внутренним озорством — первая загадка, которая встречает нас на тропе.
Но чем дальше идёшь, тем гуще становится тень. От «Миргорода» веет уже не весёлой сказкой, а горькой правдой. Тарас Бульба выжигает душу своей дикой, всепоглощающей любовью к родине, которая требует кровавых жертв. А рядом с ним, в соседней повести, ссорятся два мелких, ничтожных человека из-за ерундового ружья. И вот тут понимаешь: Гоголя интересует не просто быт, а сама суть человека — его величие и его же ничтожество. Он как хирург, который с одинаковым интересом изучает и прекрасное сердце героя, и гнилую опухоль души пошляка.
Дальше тропа становится совсем петлистой и тёмной. Начинается Петербург. Город фальшивых огней, холодных проспектов и бедных чиновников в шинелях. В «Портрете» художник продаёт душу за золото и гибнет, а его творение продолжает жить злой жизнью. В «Носе» привычный мир рушится, и реальность превращается в абсурдный, сюрреалистический сон. Кажется, что Гоголь сам уже запутался, где правда, а где мираж. Он беспощаден, но его беспощадность странным образом полна любви. Он смеётся над Акакием Акакиевичем, над его жалкой жизнью, над его шрифтами и буквами, но когда вихрь судьбы срывает с бедняка шинель и вместе с ней надежду, смех застывает на губах. Ты чувствуешь такую острую жалость, что хочется зажмуриться.
А потом тропа выводит к «Мёртвым душам». Это, пожалуй, самое трудное место в путешествии, потому что здесь Гоголь перестаёт быть просто писателем и становится проповедником, почти пророком. Он водит нас по галерее чудовищ: Манилов с его сладкой пустотой, Коробочка с дубиноголовой хозяйственностью, Ноздрёв с буйным бесстыдством, Собакевич с медвежьей хваткой и, наконец, Плюшкин — прореха на человечестве. Казалось бы, зачем показывать такую грязь? Зачем выволакивать на свет всё низменное? Но Гоголь знает тайну. Он пишет не портреты помещиков — он пишет слепок нашей собственной души, где в каждом из нас спит свой Манилов или Собакевич. Его горький смех — это плач о том, как далеко мы ушли от того, какими должны быть.
И вот тут, на самой середине тропы, происходит странное. Чем дальше мы вчитываемся, тем больше чувствуем, что портрет пишется наоборот. Мы думали, что изучаем Гоголя, а на самом деле он изучает нас. Его пристальный взгляд с тех самых портретов переворачивает всё внутри. Он не даёт спокойно жить. После чтения «Ревизора» начинаешь ловить себя на мысли, а не ждёшь ли ты сам какого-то ревизора, который разоблачит твои маленькие тайны? Не примешь ли ты какого-то Хлестакова за важную особу, потому что сам боишься правды?
К концу путешествия, когда подходишь к последнему порогу, к «Выбранным местам из переписки с друзьями», тропа почти исчезает. Гоголь стоит здесь уже не классик, не сатирик, а измученный человек, который метался и искал Бога. Он сжёг второй том «Мёртвых душ» — сжёг, потому что понял, что не имеет права учить других, пока сам не найдёт чистоты. Он уморил себя голодом, пытаясь победить собственную плоть. Это трагический финал, от которого сжимается сердце.
И всё же, когда оглядываешься назад, видишь, что тропа к Гоголю — это не дорога к могиле или к памятнику. Это дорога к себе. Он, как старый, грустный, мудрый и насмешливый друг, берёт тебя за руку и ведёт в самую глубину — в ту тёмную комнату души, куда ты сам боишься заглянуть. Его портрет не закончен. Каждый из нас пишет в нём свою главу, каждый раз, открывая книгу. Поэтому тропа никогда не заканчивается. Она ждёт новых путников.