Страничка из дневника Ивана Васильевича из произведения Льва Толстого «После бала»
Вчерашний бал я запомню навсегда. Я вернулся домой на рассвете, разбитый и счастливый, как никогда в жизни. В голове всё ещё звучала музыка, перед глазами мелькали огни, кружились пары, а в ушах стоял её смех — звонкий, как колокольчик. Варенька. Моя Варенька. Я думал о ней каждую секунду. Я танцевал с ней мазурку, ловил взгляд её сияющих глаз, чувствовал тепло её руки в своей. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен всем вокруг. Дома меня ждала тишина. Я скинул мундир, лёг в постель, но сон не шёл. Я вновь и вновь переживал те мгновения. Как она улыбалась, как поправляла локон, как её перья на шляпе колыхались в такт вальсу. Счастье переполняло меня, хотелось танцевать, петь, обнять весь мир. И первым, кого я хотел обнять, был её отец, полковник. Такой красивый, статный, с добрыми глазами и открытым лицом. Он так трогательно нёс свою любовь к дочери, так легко и изящно танцевал с ней, так ласково на неё смотрел. Я решил, что лучшего человека и быть не может. И я любил его всем сердцем, потому что он был частью её мира. До утра я так и не сомкнул глаз. Радость теснилась в груди, её было слишком много, она искала выхода. Мне было душно в четырёх стенах. Я накинул шинель и вышел на улицу. Город только просыпался, было туманное, серое утро. Воздух казался чистым и холодным после духоты бала. Ноги сами понесли меня к её дому. Я просто хотел пройти мимо, подышать одним воздухом с ней. Но ещё издали я услышал странные, резкие звуки: дробь барабана и свист флейты. Эта музыка резала слух после нежной мелодии вчерашнего вальса. Я подошёл ближе и увидел площадь, а на ней — солдат. Они стояли шеренгами, а между ними шёл какой-то человек понурый. Я ещё не понимал, что происходит, но сердце уже сжалось от дурного предчувствия. Я узнал полковника сразу. Он шёл рядом с солдатами, высокой, статной походкой, но вчерашнего мягкого выражения на его лице не было и в помине. Лицо было строгим, даже жестоким, как у каменного истукана. Он командовал наказанием. Солдат, бедного татарина, прогоняли сквозь строй. Его спина, превратившаяся в кровавое месиво, взмокшая от боли и пота, вздрагивала при каждом ударе. Я видел, как палки опускаются на тело, слышал, как они шлёпают по мокрой коже, видел, как солдат вздрагивает, но не кричит, а только мотает головой. И тут я увидел, как один из нижних чинов, по-моему, слабый и неуклюжий, ударил татарина недостаточно сильно по мнению полковника. И тогда полковник — вчерашний добрый и любящий отец — подскочил к нему и со всего размаха ударил его по лицу своей сильной рукой в замшевой перчатке. Он кричал, чтобы тот исправно бил, и лицо его было страшным, искажённым яростью. У меня потемнело в глазах. Мир перевернулся. Я стоял, вжавшись в ограду, не в силах оторвать взгляд от этой кровавой бойни. Я смотрел на полковника и не узнавал его. Тот ли это человек, который вчера так нежно обмахивал платком свою дочь? Тот ли, который уверял меня, что самое главное — любить души в людях? Любовь к Вареньке, всё моё счастье — оно вдруг стало каким-то далёким, ненастоящим, как сон, который развеялся с первым лучом солнца. Я чувствовал, как что-то важное рухнуло у меня внутри. Я не мог понять, как в одном человеке может уживаться такая любовь к дочери и такая чудовищная жестокость к другому человеку. Или этот другой для него уже и не человек? Мысль об этом была невыносима. Я медленно побрёл домой. На душе было тошно и муторно, как от тяжёлого похмелья. Весь мир казался грязным и серым. Я больше не мог радоваться. Я не мог смотреть на Вареньку, не вспоминая её отца. Когда я видел её улыбку, в памяти тут же всплывало искажённое злобой лицо полковника. Я понял, что не смогу её больше любить. Не смогу войти в этот дом, пожать руку её отцу. Вся моя любовь сгорела дотла в то проклятое утро. Я не пошёл в тот день на службу, а взял отпуск и уехал в деревню к родителям. Через год я женился на другой, но моё сердце так и осталось разбитым тем утром. Теперь, много лет спустя, я понимаю, что это был не просто конец моей юношеской любви. Это было крушение моих идеалов. Я думал, что мир прекрасен и справедлив, что человек по природе добр, а любовь — это чистая радость. Оказалось, что за красивой маской может скрываться уродливая истина, а доброта существует рядом с невероятной жестокостью, и они не мешают друг другу. Я так и не сделал военной карьеры, о которой мечтал. С тех пор я не служил нигде. С того самого утра я понял, что не смогу быть частью мира, где так легко, играючи, могут искалечить душу и тело человека. Я живу тихо, незаметно. Вспоминаю ту ночь бала, как самое светлое мгновение в жизни. А то утро — как самый горький урок, который я выучил навсегда. И до сих пор я не знаю, что было правдой: тот ли добрый полковник, который танцевал со своей дочерью, или то чудовище на плацу? А может быть, и то, и другое — правда. И это самое страшное.