Как восприняли жители Ставрополья революционные события февраля — марта 1917 г.?
Весна 1917 года ворвалась на Ставрополье неожиданно, но не как буря, а скорее как долгожданный гром среди ясного неба. Ещё в феврале жизнь в губернском центре и в глухих сёлах текла своим чередом: купцы торговали на базарах, казаки несли службу, крестьяне готовились к весеннему севу, а семинаристы зубрили уроки. Война, конечно, чувствовалась — не хватало мужских рук, дорожали продукты, доходили тяжёлые вести с фронта. Но никто не ждал, что привычный мир рухнет в одночасье. Помню, как бабушка рассказывала: «Сначала прослышали, что в Петрограде какие-то беспорядки. Думали — подавят, как всегда. А тут — отречение царя!» Когда весть о том, что Государь Николай Второй отрёкся от престола, дошла до Ставрополя, город буквально взорвался. На центральной улице — Николаевском проспекте (сейчас это проспект Карла Маркса) — собрались огромные толпы. Это было похоже на Светлый праздник. Люди обнимались, плакали, смеялись. Солдаты местного гарнизона срывали с фуражек кокарды с царскими вензелями и бросали их в грязь. Гимназисты и студенты учительского института бегали с красными бантами, которые шили из всего, что было под рукой: отрезали полоски от кумача, от старых знамён. Первое чувство было — эйфория. Казалось, что война сейчас же кончится, что земля наконец-то достанется крестьянам, а всем будет воля и свобода. «Долой самодержавие!» — этот крик звучал на всех углах, и в него вкладывали самую светлую надежду. Но радость была разной, как разными были сами жители губернии. Беднота и рабочие немногочисленных заводов (например, маслобойных или мельниц) ликовали искренне. Они ждали, что новая власть сразу даст им хлеба и работы. Крестьяне, которые составляли большинство населения, поначалу насторожились. Многие старики, особенно из старообрядцев, крестились и шептали: «Нет царя — наступило время Антихриста». Они боялись безвластия. А молодые мужики, наоборот, считали, что теперь-то они переделят помещичью землю. В сёлах начали стихийно хватать управляющих имениями, громить усадьбы. «Бей буржуев!» — этот лозунг пришёлся по душе тем, кто веками жил в нужде. Впрочем, нашлось и много тех, кто не понимал, что делать с этой самой свободой. «Царя спихнули, а жить-то как дальше?» — такой вопрос витал в воздухе вместе с пылью степных дорог. Совсем иначе восприняли революцию «верхи» — чиновники, офицеры, зажиточные казаки, помещики. Для них это была катастрофа. Ставропольский губернатор, генерал-майор Маныч-Струков, сначала пытался удержать власть, призывал к спокойствию, но его уже никто не слушал. Полиция исчезла с улиц — её ненавидели. Появились «народная милиция» и Советы рабочих и солдатских депутатов. Помещики прятались по своим именям, офицеры впали в уныние. Казачьи части, стоявшие в городе, раскололись: молодые казаки поддержали революцию, а старики-атаманы молчали, боясь крови. Интеллигенция — учителя, врачи, адвокаты — тоже была в растерянности. Они радовались свержению «тирании», но с ужасом смотрели на толпу, которая начинала диктовать свои условия. Самым ярким событием тех дней стало собрание на Соборной площади. Туда принесли красные полотнища, играл духовой оркестр, выступали ораторы. Говорили о конституции, о республике, о революционной сознательности. Но среди радостных криков уже слышался глухой ропот. Кто-то требовал немедленного мира, кто-то — раздела земли. Атмосфера была одновременно праздничной и тревожной, как перед грозой. Помню рассказ прадеда, который тогда был мальчишкой: «Стоим мы с отцом на площади, он держит меня за руку. Вдруг подходит какой-то мастеровой, весь прокопчённый, и кричит отцу: „Ну что, буржуй, теперь мы вам покажем!“ А отец-то был сапожником, простым человеком. Вот так свобода начиналась — с вражды». Прошёл месяц-другой. Эйфория стала утихать. Вместо неё пришла бытовая разруха. Закрывались магазины, в очередях стало злее, деньги обесценивались. Власть двоевластия — Временного правительства и Советов — создала полную неразбериху. Крестьяне перестали подчиняться старостам, солдаты дезертировали с фронта толпами, по дорогам бродили вооружённые банды. В Ставрополе было относительно спокойно, но в сёлах уже начались пожары. Люди поняли: революция — это не только красные банты и оркестры. Это ещё и тяжёлая, страшная работа по строительству новой жизни, к которой никто не был готов. Осмысливая те дни, я понимаю: жители Ставрополья восприняли февраль 1917 года как огромное потрясение. Для кого-то он стал освобождением, для кого-то — концом света. Но главное, что объединяло всех — это чувство потерянности. Рухнула привычная опора, и каждый пытался ухватиться за свой «красный флаг»: один за землю, другой за свободу, третий за порядок или анархию. Как писал наш земляк, поэт Иван Бунин (он хоть и уехал, но чувствовал эту боль): «Всё сдвинулось с места». И на ставропольской земле, среди хлебных полей и тихих станиц, этот сдвиг отозвался нестройным, но страшным гулом, который через несколько месяцев перерос в грохот Гражданской войны. Революция была принята сердцем, но разумом — понята далеко не сразу. Как говорили старики: «Дали волю, а как ей пользоваться — не научили». Вот так, в надеждах и страхах, встретила Ставропольская губерния свою новую эпоху.