Сочинение Первые дни Великой Отечественной войны, голод в начале
То утро, 22 июня 1941 года, я запомнил на всю жизнь. Солнце ещё не встало, в воздухе стояла росистая свежесть, и пахло из открытого окна скошенной травой. Мама уже хлопотала на кухне, собирая завтрак. Помню, бабушка перебирала в миске крупную красную смородину, а я сидел на табуретке, болтал ногами и смотрел, как в стеклянной банке плавают солнечные зайчики. Ничто не предвещало беды. И вдруг из репродуктора, который висел на стене в столовой, раздался прерывистый, чужой голос. Диктор говорил не как обычно, он задыхался, слова падали тяжело, как камни. "Война… Германия напала…". Мама выронила ложку. Бабушка перекрестилась, и смородина покатилась по столу, оставляя красные следы, похожие на капельки крови. Я не сразу понял, что случилось. Война казалась чем-то далёким, из книжек про героев и кинохроник. Но когда отец, побледнев, стал молча доставать с антресолей свой старый вещмешок, а мама прижала меня и сестру к себе так крепко, что стало больно, я почувствовал, как этот далёкий, страшный мир ворвался в наш дом и разбил всё на "до" и "после". Сперва было ощущение какой-то суматохи. Взрослые говорили громко и тревожно, по радио передавали сводки с фронта, и в каждой фразе звучало одно и то же: "Тяжёлые бои, наши войска отступают". Я не понимал тогда, что это означает на самом деле. Отца провожали на второй день. Он поцеловал меня в макушку, погладил сестру по голове и сказал маме: "Береги детей". Дверь за ним захлопнулась, и снова стало тихо. Только бабушка шептала молитвы в углу, да радио не замолкало ни на минуту. В городе всё изменилось моментально. Исчезли улыбки, люди стали ходить быстрым, нервным шагом. Закрылись кинотеатры, и на углах появились длинные очереди не за вкусным мороженым, а за хлебом. Помню, как мы с мамой впервые пошли в магазин по карточкам. Раньше хлеб казался чем-то обычным, простым. А тут я смотрел на маленький, серый, липкий кусочек, который мама положила на весы, и мне казалось, что он весит целую тонну. Дома она разрезала его на три части: мне, сестре и бабушке. Себе она не брала, говорила, что не хочет есть. Я верил. Я был маленький и глупый. Потом начался голод. Не тот, про который пишут в книжках, а настоящий, липкий и тоскливый. Сначала было просто непривычно: нет масла, нет сахара, нет молока. Мама варила пустые щи из крапивы и лебеды, и они были горькими. Потом кончилась картошка. Мы ели мёрзлую, гнилую свёклу, которую бабушка чудом нашла на колхозном поле. Помню, как я перебирал в руках маленькую, сморщенную картофелину, пытаясь найти хоть немного нетронутой гнилью мякоти. Во рту было сухо, в животе — пусто и холодно. Мысли были только о еде. Мне снились сны, полные буханок хлеба, масла, мёда. Просыпался я голодным, ещё более голодным, чем был до сна. Мама похудела так, что на ней висела одежда. Лицо у неё стало серым, прозрачным, а глаза — большими-большими. Она больше не пела, когда мыла посуду. Она молчала или тихо, чтобы мы не слышали, плакала по ночам. Бабушка слегла. Она отдавала нам свои крошки хлеба, говорила, что у неё нет аппетита. Я знал, что это неправда, но молчал. Самое страшное было не в том, что живот сводило от голода, а в том, что голод поселился в душе. Он сделал мир маленьким и тёмным, как угол в подвале. Как-то раз соседская девочка, Танька, дала мне маленький кусочек жмыха — спрессованной шелухи от семечек. Он был твёрдый и почти несъедобный, царапал нёбо, но это было такое счастье! Я бежал домой, держа его в кулаке, и мне казалось, что в руке у меня целое богатство. Мы делили этот кусочек всемером с соседями, которые сидели в общей кухне. Никто не смеялся, не шутил. Все смотрели на эти крошки с благоговением, как на святыню. В такие минуты забывалось, что идёт война, что немцы бомбят соседний город, что папа не пишет писем. Оставалось только одно: маленький кусочек еды, который сейчас, здесь, решат, умрёшь ты сегодня или проживёшь ещё один день. Я смотрел на мамины руки, на которых вздулись вены, и понимал: это она выживает ради нас. Она отдаёт нам последнее, а сама пьёт кипяток, чтобы обмануть желудок. В детстве я думал, что самое страшное — это когда темно. Нет, самое страшное — это когда в доме пусто и нечем накормить тех, кого ты любишь. Наверное, в те первые месяцы войны вся страна жила этим чувством — чувством вины и бессилия перед голодом. А ещё была зима. Страшная, холодная зима 1941 года. Мы топили печурку всем, что горело: книгами, старой мебелью, даже бабушкиными иконами, на которых проступали сквозь копоть строгие лики святых. За водой ходили на Неву, к проруби. Вёдра были тяжёлые, обледеневшие, и руки примерзали к ручкам. В комнате стоял такой холод, что на стенах выступал иней, а мы спали вповалку, накрывшись всеми шубами и тряпками, какие были в доме. Но голод был злее мороза. Он высасывал силы быстрее, чем холод. Я помню, как мама однажды принесла столярного клея. Его варили, добавляли лавровый лист и соль, и получался студень. Мы ели его, и мне казалось, что я кусаю резину. Но это было спасение. В день выдавали по 125 граммов хлеба для иждивенцев. Маленький, чёрный, влажный кирпичик, в котором муки было меньше, чем примесей. Но какой же он казался вкусным! Его резали тонкими ломтиками, почти прозрачными, и каждый ломтик лежал на тарелке, как драгоценность. Я брал его в рот не сразу. Сначала я просто нюхал его, вдыхал этот горьковатый, но такой родной запах жизни. В эти мгновения мир, полный страха, смерти и холода, отступал. Оставалась только корочка, зажатая в ладони. Мне казалось, что пока я держу её, с нами ничего не случится. Это была наша маленькая победа. Победа жизни над смертью, тепла над стужей. Сейчас, спустя много лет, я часто вспоминаю то утро 22 июня. Я не помню ярких героических событий, не помню громких речей. Я помню тишину, треск репродуктора и мамины заплаканные глаза. Я помню запах лебедяных щей и вкус столярного клея. Эти первые дни войны стали для меня уроком на всю жизнь. Они научили меня ценить то, что есть, и не жалеть о том, чего нет. Они показали, как хрупка жизнь и как страшен голод. Но главное, они показали, как сильна может быть любовь. Мать, отдающая последнюю крошку сыну, старуха, умирающая от голода, чтобы внук мог выжить — вот что такое были первые дни Великой Отечественной войны. Это время, когда цена человеческого достоинства измерялась не золотом, а граммами хлеба. И не дай Бог кому-нибудь из нас узнать этот голод заново. Мы должны помнить о нём, чтобы никогда больше не допустить такого. Потому что это — наша общая память, горькая и святая.