Сравните иллюстрации к роману «Дон Кихот» художников Гюстава Доре и Пабло Пикассо
Гюстав Доре и Пабло Пикассо. Два гения, разделенных почти целым столетием, но встретившихся на страницах одной и той же бессмертной книги. Оба они пытались поймать ветер, который треплет тощее тело рыцаря Печального Образа, и оба нашли в «Дон Кихоте» не просто сюжет, а зеркало, в котором отразилась их собственная душа. Но зеркала эти оказались совсем разными: одно — старинное, полированное до блеска, с резной рамой, другое — осколок стекла, в котором мир распадается на грани и лучи. Когда я впервые открыл книгу с иллюстрациями Гюстава Доре, мне показалось, что я провалился в другое время. Его рисунки — это целый мир, густой, бархатистый, почти осязаемый. Каждая линия у Доре выверена, каждый клочок неба прорисован. Посмотришь на его «Дон Кихота в библиотеке» — и чувствуешь, как пахнет старая бумага и пыль, как скрипят половицы под ногами истощенного идальго. Доре не просто иллюстрирует текст, он его домысливает. Он строит для нас Ла-Манчу с ее бесконечными пыльными дорогами, с мрачными замками, которые на самом деле — всего лишь постоялые дворы, с мельницами, похожими на великанов не только для безумца Алонсо Кихано, но и для нас, завороженных его кистью. Сам Дон Кихот у Доре — это не смешной старик. Да, он нелеп в своих доспехах, которые съехали набок, но в его глазах, в его гордой, хоть и худой, осанке чувствуется трагедия. Он одновременно и святой, и клоун. А Санчо Панса — это не просто толстяк-слуга, а земное, грубоватое, но такое живое воплощение здравого смысла, который вечно спотыкается о мечту своего хозяина. Доре использует игру света и тени так, что каждая иллюстрация становится маленькой драмой. Свет у него льется сверху, как благословение, высвечивая тонкий профиль рыцаря, а тьма сгущается вокруг, намекая на то, что мир жесток и не готов принять его безумную доброту. Глядя на работу Доре, ты веришь в реальность этой истории, начинаешь дышать в такт ветру, который раздувает тощий плащ Дон Кихота. Он романтик, он печален, он — живая легенда. И тут же, рядом, — Пикассо. Если Доре — это классическая живопись, симфония, то Пикассо — это резкий джаз, разбитая гитара, крик. Его иллюстрации к «Дон Кихоту», признаюсь, поначалу меня сильно смутили. Я смотрел на них и думал: «Где же тут красота? Где мельницы, грифы, благородные позы?» А красоты этой, в привычном понимании, и нет. Пикассо не пишет портрет — он пишет идею. Его Дон Кихот состоит из нескольких линий, будто набросанных рукой ребенка. Худое тело напоминает сломанную куклу или морского конька. Рожица Санчо — это просто кружок с точками. И вся сцена: тощий всадник на кляче, толстый слуга на ослике, веер мельничных крыльев на горизонте. Сначала мне показалось, что Пикассо просто не дорисовал, что он ленился. Но потом я присмотрелся и понял: нет, это не лень. Это гениальная экономия. Пикассо выбросил всё лишнее, оставив только самое главное — движение и характер. Посмотрите на силуэт Дон Кихота у Пикассо: он не стоит, он летит. Его шпага — это острая молния, его шляпа — корона, его конь — сама судьба. В этих нескольких кривых линиях, словно проведённых одним движением руки, скрыта вся суть рыцаря. Он уже не человек, он — знак, символ вечной борьбы с тем, что сильнее тебя. Это не портрет из барочного альбома, это — иероглиф. Если Доре показывает нам историю, то Пикассо показывает нам миф. Главное различие между ними — в отношении к реальности. Доре обманывает нас красивой ложью. Он заставляет верить, что мельница действительно может быть великаном, что Дон Кихот — это рыцарь, а не сумасшедший. Он заливает мир мягким, волшебным светом, скрывая уродство. Пикассо же, наоборот, бьет правдой в лицо. Он говорит: «Смотри, вот она, твоя мечта. Она уродлива, сломана, нелепа. Но она прекрасна именно своей нелепостью!» Его Дон Кихот не красив, он — острый угол, врезающийся в плоскую линию горизонта. Он — диссонанс, который рвет небо. Пикассо не жалеет своего героя, он показывает его в самой сути: человек, который осмелился быть другим, и оттого сам превратился в каракулю на ровном листе, в бунтующую закорючку. Мне кажется, Доре плывет с Дон Кихотом, увлекает читателя в его грезы. Мы вместе с художником бродим по просторам Ла-Манчи, и нам жаль, что мир так груб. А Пикассо — стоит на обочине и с иронией смотрит вслед чудаку. Он не сочувствует, он понимает. Его иллюстрации — это честный, безжалостный и при этом невероятно нежный диагноз. Диагноз всему человечеству, которое вечно погналось за недостижимым. В конце концов, я понял главное: эти два великих художника вовсе не спорят друг с другом. Они дополняют друг друга, как две стороны одной медали. Доре дает нам плоть и кровь, любовь и печаль. Пикассо дает скелет, формулу, чистую энергию безумия. Один учит нас чувствовать, другой — видеть суть. Перелистывая страницы и глядя то на роскошные гравюры Доре, то на скупые, почти детские рисунки Пикассо, я впервые по-настоящему понял, что такое «Дон Кихот». Это не просто книга о смешном старике. Это книга о том, что каждый из нас по-своему видит ветряные мельницы. Кто-то, как Доре, наряжает их в доспехи великанов и верит в чудо. А кто-то, как Пикассо, видит голый скелет мечты и честно говорит: «Да, это невозможно. Но как же это прекрасно!» И спустя сто пятьдесят лет, и спустя сто, эти два голоса — возвышенный и дерзкий — звучат в унисон, рождая бессмертную музыку искусства.