Написать письмо Лидии Михайловне от лица главного героя

Пишет Вам Ваш бывший ученик, тот самый мальчишка, который доставлял Вам столько хлопот. Помните, я прибегал к Вам на квартиру заниматься французским? Я часто вспоминаю то время. Не уроки французского, нет. Я вспоминаю, как я боялся войти к Вам в комнату, как стеснялся своей одежды, своих разбитых рук, того, что от меня пахнет махоркой. Но Вы смотрели на меня так, будто я был самым обычным мальчишкой, будто не замечали моей нищеты. А я ведь тогда злился. Злился на Вас за то, что Вы заставляли меня садиться ужинать, за то, что подсовывали мне посылку с макаронами. Мне казалось, что Вы играете со мной, как с котёнком, что Вы жалеете меня, а жалость эта мне была хуже оплеухи. Я был глупый, гордый и дикий.
Сейчас, когда прошло столько лет, я понимаю, что Вы были единственным человеком во всей школе, кто видел во мне не просто тощего деревенского паренька в перешитой отцовской фуфайке, а личность. Вы не пытались меня перевоспитывать, не читали нотаций о том, что играть на деньги аморально. Вы просто… были рядом. И знаете, Лидия Михайловна, я ведь до сих пор помню тот странный звук, когда Вы щёлкали пальцами, подзывая меня к столу. И запах в Вашей комнате — какой-то особенный, не наш, деревенский, а городской, чистый. Запах духов и ещё чего-то сладкого. Я тогда не знал, что это запах одиночества. Вы ведь тоже были одна в том чужом городе.
Я часто думаю: зачем Вам это было надо? Зачем Вы рисковали своей работой, своим положением ради какого-то мальчишки, который Вам никто? Игра на деньги с учеником — это ведь было настоящее безумие. Но теперь я понимаю, что это было единственное, что я мог принять от Вас. Уроки французского я ненавидел, потому что не мог выговорить эти дурацкие носовые звуки. Посылки не брал, потому что гордость не позволяла. А в «пристенок» играть согласился. Потому что это была уже не подачка, а борьба. Равная борьба. Вы специально поддавались? Наверняка. Но я тогда этого не замечал. Я просто радовался, что могу выиграть рубль. А потом, когда директор нас застукал… Вы ведь сами всё на себя взяли. Сказали, что это Вы меня вовлекли. Я хотел тогда закричать, что это неправда, но Вы так строго на меня посмотрели, что я онемел. Вы спасали меня. Снова.
Сейчас я вырос. Я стал взрослым человеком. Я уже давно выучил этот проклятый французский, хотя говорю на нём всё равно с ужасным акцентом. Но я полюбил его. И книги, которые Вы мне давали — про Пушкина, про французских поэтов, — я их перечитываю до сих пор. Иногда мне кажется, что всё моё детство — это один сплошной урок, и главным предметом на нём была не грамматика, а человечность. Вы научили меня главному — что в любой, самой отчаянной ситуации, когда кажется, что выхода нет, всегда находится кто-то, кто протянет тебе руку. Просто так. Не за благодарность. Не за отметку. А потому что ты — человек.
Я знаю, что Вас тогда уволили и Вы уехали к себе на Кубань. Знаю, что у Вас своя семья, свои ученики. Но я хочу, чтобы Вы знали: тот урок, что Вы мне преподали, я запомнил на всю жизнь. Не французский язык, нет. Урок доброты. Урок мужества. Урок того, что нельзя проходить мимо чужой беды. Я и сам теперь стараюсь быть к людям внимательнее. Может быть, где-то сейчас есть такой же мальчишка, которому нужна помощь, и я узнаю его по голодным глазам. И тогда я обязательно сделаю для него то, что когда-то сделали для меня Вы.
Отчего людям так трудно говорить друг другу спасибо? Я в письме говорю Вам его уже третий раз, и всё равно кажется, что мало. Спасибо Вам, Лидия Михайловна. За макароны, которых я так и не съел, потому что отдал их тёте Наде. За игру в «чику». За то, что не дали мне пропасть. Но самое главное — спасибо за то, что Вы для меня сделали. За то, что я есть.
Я часто вспоминаю Ваш голос, когда Вы пытались научить меня произносить «je parle». И Ваше лицо, когда я, наконец, выговорил это почти правильно. Вы тогда улыбнулись. Я эту улыбку запомнил навсегда.
Огромное Вам человеческое спасибо.
Ваш ученик.