Разговор книг А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого о том, что их больше не читают
В библиотеке было тихо. Солнце уже садилось, и длинные золотистые лучи проникали сквозь пыльные стекла, ложась на корешки книг. В этой тишине, когда последний посетитель ушел, а смотрительница закрыла тяжелую дубовую дверь, старые книги начинали жить своей жизнью. С шкафа, где стояли самые толстые тома, послышалось легкое покашливание. Это был Лев Николаевич Толстой. Его кожаный переплет, хоть и потертый, все еще хранил благородный блеск. Рядом с ним, тоньше и изящнее, стоял томик Александра Сергевича Пушкина в темно-зеленом сафьяне. «Слышишь, Лев Николаевич? — прошелестели страницы Пушкина. — Сегодня опять было пусто. Только один мальчик забежал на перемене, схватил какую-то книгу про роботов на первой полке, полистал и убежал. Ко мне даже не подошел. А ведь я помню времена, когда к моему шкафу выстраивалась очередь. Девушки с косичками, юнкера, профессора… Каждый хотел прочитать про Татьяну, про Онегина, прощальное письмо…» Толстой тяжело вздохнул. Его листы были плотными, пахли стариной и немного сыростью. «Эх, Александр Сергеич, что уж говорить. Ко мне сегодня вообще никто не прикоснулся. Стою я, четыре тома “Войны и мира”. Раньше студенты спорили о Наташе Ростовой, о Пьере, о дубе, который весной распустился. А теперь… Посмотри, какой-то шутник поставил меня боком, чтобы втиснуть сюда журнал про автомобили. Унижение! Мой Андрей Болконский, мои батальные сцены — и рядом глянцевый мусор». Пушкин вздохнул. Он немного приподнял свой переплет, словно пытаясь заглянуть в зал. «Я слышал, их теперь называют “цифровым поколением”. Они не берут книги в руки. Они смотрят на экраны. Мои стихи они “проходят” на уроках, но не чувствуют их. Им говорят: “Выучи отрывок про бурю”, но они бубнят строчки, как роботы, не видя, как ветер играет на море, как парус белеет…». «Да, — загудел бас Толстого. — Им некогда. Сказал мне сегодня “Евгений Онегин”, который стоит в соседнем ряду, что его читают только по диагонали, чтобы написать сочинение. Или, еще хуже, дети приходят, фотографируют страницу на телефон и говорят: “Ну, я прочитал”. Ах, Александр Сергеич, как же больно! Ведь я писал “Детство” и “Отрочество” для них, для детей. Хотел рассказать им, как важна семья, как больно, когда уходит близкий, как страшно ошибиться… А они смотрят на меня как на музейный экспонат. “Это скучно, — говорят, — устарело”. Скучно? Моя Анна Каренина страдала — скучно? А как же описание охоты в “Войне и мире”? Запах осеннего леса, азарт, красота русской природы?» В темноте зашуршали другие книги. Собрание сочинений Гоголя возмущенно хлопнуло обложкой: «Вы ещё про меня забыли! Они думают, что я только про чертовщину и смешное. А я им про душу человеческую писал!». Пушкин задумчиво погладил тиснение на своем корешке. «Может, дело не в том, что мы устарели? Может, мы просто стоим не на тех полках? Мы с тобой, Лев Николаевич, честные. Мы не про быстрые деньги, не про погоню за лайками. Мы про вечное. Про любовь, про долг, про совесть. Девушка, которая ищет в телефоне короткое видео, вряд ли захочет читать про то, как Татьяна ночью сидит со свечой и думает о письме. Это тишина, а они боятся тишины». Толстой слегка пошевелился, и из него выпала сухая, пожелтевшая закладка — березовая веточка. «Когда-то эту веточку вложила девочка, читавшая меня в поезде. Она плакала над “Казаками”. А сейчас… Есть один парень. Он приходит раз в месяц. Маленький такой, в очках. Он снимает меня, ставит обратно, но не читает. Снимает для блога. “Смотрите, — говорит, — какой раритет”. Для него я — просто старый предмет. Как монета или прялка». Наступила тишина. Слышно было, как за окном шумит вечерний город. Где-то далеко играла музыка, мигали вывески. А здесь, в пыльной тишине, два гиганта русской литературы чувствовали себя никому не нужными статуями. «Знаешь, — тихо сказал Пушкин, — я все-таки верю. Стихи — это ведь не просто слова. Это музыка. Рано или поздно они услышат. Устанут от шума, захотят тишины. Захотят найти ответ на вопрос: “Для чего я живу?”. И тогда они придут к нам. Это не может не случиться». Толстой молчал, размышляя. Потом его голос стал увереннее: «Ты прав, Александр Сергеич. Мы их переживем. Мы пережили цензуру, войны, перестройки. Переживем и айфоны. Книга — это не просто склеенные листы. Это душа. И пока на свете есть хоть один человек, который страдает, любит или ищет правду, мы будем нужны».
«Смотри! — вдруг воскликнул Пушкин. — Свет!»
В щель замочной скважины пробивался лучик фонарика. Это уборщица тетя Маша забыла выключить телефон, и в полумраке горел маленький экран. Но на секунду им показалось, что это светит чья-то читательская душа. Книги замерли, прислушиваясь. Но в библиотеке было по-прежнему тихо. Только ветер из приоткрытой форточки перелистывал страницы “Капитанской дочки”, и было слышно, как где-то внутри, в самом сердце тома, переворачиваются строки. Книги вздохнули и решили подождать до завтра. Ведь завтра — новый день. И возможно, именно завтра чья-то рука, уставшая от гаджетов, впервые с робостью и трепетом прикоснется к шершавой бумаге, на которой написана вечность.