Письменный развернутый ответ: смешон или страшен Шариков (по повести «Собачье сердце»)

Повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце» — это удивительная история, которая заставляет одновременно и смеяться, и вздрагивать. Главный герой, Полиграф Полиграфович Шариков, получившийся в результате дерзкого эксперимента профессора Преображенского, — фигура настолько яркая, что вопрос «смешон он или страшен?» не имеет однозначного ответа. Как школьник, читая эту книгу, я сначала хохотал до слез, но чем дальше, тем больше меня охватывала тревога. Наверное, правильнее всего сказать, что Шариков смешон ровно до тех пор, пока он беспомощен, и становится по-настоящему страшен, когда получает власть.
Сначала Шариков вызывает именно смех, и это неудивительно. Представьте себе человека (а точнее, человекособаку), который только что научился ходить на задних лапах и говорить отдельные слова. Он неуклюж, нелеп, его попытки быть «культурным» выглядят как кривое зеркало. Сцена, где он впервые садится за стол, хватает еду руками, разбрасывает огрызки или пытается причесаться, — это чистая комедия. Его любимые словечки: «отвали», «сам знаешь», «позвольте, я вам попеняю» — звучат так по-детски и глупо, что невозможно не улыбнуться. Особенно смешно, когда Шариков пытается бороться с котом или когда, надев галстук, чувствует себя «интеллигентом». В этих моментах он — пародия на человека, гротескная кукла, которая дергается за ниточки своих инстинктов. Мы смеемся над его невежеством, над тем, как он путает профессора Спасателя с «пролетарием», как искренне верит, что документ — это самое главное в жизни. Этот смех — добрый, снисходительный, как смех старшего над глупым ребенком.
Но постепенно улыбка сходит с лица. За этой нелепой оболочкой просыпается то, что делает Шарикова не просто смешным, а опасным. Его невежество перестает быть безобидным. Ведь он не просто ничего не знает — он гордится своим незнанием и презирает знание. «Возьмите все да и поделите!» — его лозунг не от щедрости, а от лени и зависти. Он не хочет работать, учиться, становиться лучше. Ему проще отнять. И вот тут-то становится страшно. Шариков быстро усваивает самые примитивные и жестокие правила новой жизни. Он учится доносить, шантажировать, угрожать. Он вступает в «домком» (жилтоварищество) и моментально начинает командовать теми, кто его создал. Его власть — это власть хама, который орет громче всех. Вспомните сцену, когда он приходит к профессору с удостоверением и требует себе жилплощадь. Это уже не смешно. Это наглость, помноженная на полную безответственность. Он готов пустить под откос жизнь профессора, уничтожить его квартиру, его науку, его мир.
Самое страшное в Шарикове — это его полная неспособность к состраданию и благодарности. Профессор Преображенский дал ему вторую жизнь, научил ходить, говорить. А что в ответ? Злоба, доносы, угрозы «подсидеть» благодетеля. Когда Шариков обзывает профессора «буржуем» и грозит написать на него «караульному с ружьем», от его прежней собачьей преданности не остается и следа. Человеческое начало, которое должно было пробудиться, выродилось в самую низкую, животную агрессию. Он — как бомба замедленного действия. Он смешон в своем галстуке, но страшен в своих поступках. Булгаков мастерски показывает, что смешное и страшное в нем идут рука об руку. Мы смеемся над его ужимками, но этот смех застревает в горле, когда мы понимаем, что Шариков — это не просто неудавшийся эксперимент. Это портрет определенного социального типа, который, увы, был очень распространен в те годы: невежественный, агрессивный, уверенный, что ему все должны, и готовый на все ради куска власти.
В финале повести, когда профессор превращает Шарикова обратно в пса, мы испытываем облегчение. Вроде бы все закончилось хорошо, зло наказано. Но остается горькое послевкусие. Ведь профессор не создавал Шарикова из пустоты. Он взял собаку и пересадил ей человеческий гипофиз — гипофиз пьяницы и хулигана Климка Чугункина. Значит, Шариков — это не просто «плохая собака», а воплощение худших человеческих качеств, которые, к сожалению, не выдуманы, а взяты из жизни. И это самое страшное. Смех над Шариковым — это смех сквозь слезы. Мы смеемся, чтобы не заплакать от осознания того, как легко порождение хаоса и невежества может разрушить порядок, культуру и саму жизнь.
Поэтому для меня Шариков — это трагикомический монстр. Поначалу он клоун, вызывающий улыбку. Но когда клоун получает в руки реальную власть и начинает диктовать свои правила, становится не до смеха. «Собачье сердце» — это предупреждение. Оно говорит нам, что самое опасное — это невежество, вооруженное властью. И пока мы будем смеяться над такими, как Шариков, они будут становиться все смелее и страшнее. Страшен он не своими кривыми ногами или галстуком, а своей душой, в которой нет места уму, доброте и чести. И это не смешно, это пугает до дрожи. Именно поэтому, закрывая книгу, я думаю не о смешном псе в галстуке, а о том, как легко человек может потерять в себе человека и превратиться в шарикова.