Сочинение События от лица Раневской из пьесы «Вишневый сад»

Я пишу эти строки в Париже, в моей гостиной, где пахнет старыми духами и пылью чужих жизней. Но я не здесь, я там. Я всё ещё там, в России, в нашем имении, где сейчас, должно быть, цветёт мой вишнёвый сад... Боже мой, какой это был сон! Простите меня, я, кажется, начинаю не с того. Меня зовут Любовь Андреевна Раневская. Я возвращаюсь домой. Пять долгих лет я жила за границей, пытаясь забыть боль, пытаясь заглушить её шумом, блеском и любовью, которая, увы, оказалась лишь красивой клеткой. Но дом… он звал меня. Он снился мне каждую ночь: белые цветы вишни, лепестки, падающие в траву, как первый снег, и длинная аллея, по которой когда-то мы гуляли с моим маленьким сыном… Гриша... простите, я опять плачу. Его нет. Моя жизнь раскололась на две половины: до его гибели в реке и после. Я бежала от этого ужаса, но он догнал меня здесь, в этом письменном столе, глядя на меня старыми фотографиями.
Приезд был странным. Вокзал, холодный ветер, старый лакей Фирс, который, кажется, так и не заметил, что время ушло. И, конечно, Лопахин. Ермолай Алексеевич. Как же он вырос! Когда-то он был мальчишкой с разбитым носом, сыном моего крепостного, которого мой отец держал в лавке, как щенка. А теперь он — богатый купец, держит себя солидно, но в глазах у него всё та же робкая, преданная грусть и... желание. Он хочет спасти нас. Он предлагает мне сдать сад под дачи. Срубить вишнёвый сад! Срубить моё детство, мою чистоту, мою память! Вы понимаете? Если в губернии есть что-то интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад. Он — жемчужина. А он говорит: «Срубить». Я смотрела на него и видела, как лес топоров вздымается над белыми кронами. Нет, мой милый, нет. Это пошло. Если это так нужно продавать, то продавайте и меня вместе с садом.
Дни летели, как испуганные птицы. Мы жили в долг, тратили последние деньги на обеды и какие-то пустяки, лишь бы не думать. Мой брат, Гаев, всё время жевал леденцы и говорил о бильярде. Он тоже ребёнок, как и я. Мы все здесь — большие дети, играющие в разорение. Приезжала моя дочь Аня, такая юная, наивная, влюблённая в этого вечного студента Петю Трофимова. Петя называет меня «прожигательницей жизни», говорит, что я должна взглянуть правде в глаза, что сад обречён. Какая горькая, какая нелепая правда! Я знаю, что я расточительна, что я не умею копить, что я грешна. Я любила недостойного человека, который обобрал меня до нитки. Но разве за это меня нужно лишать последнего убежища? Я не могу понять их логику. Логику Лопахина, Петю, Гаева с его проектами. Я живу чувством. Я чувствую этот сад кожей. Его запах — это запах моего дыхания. Когда я в детстве бегала в этом саду, мир казался бесконечным и вечным. А теперь у него есть цена — деньги, которых у меня нет.
Наступил двадцать второе августа. День аукциона. Гаев уехал в город, пообещав, что «сделает всё». А я осталась в доме, билась в истерике, играла на рояле старые вальсы, как будто музыка могла остановить время. Я нарядилась в самое лучшее платье, как на похороны. Мы ждали. Час, другой, третий. Тишина в доме звенела. Аня и Петя шептались в углу. Варя, моя приёмная дочь, ходила с ключами, звеня ими, как кандалами. Я знала, что это конец. И когда в сумерках усадьбу разорвал звук дрожек, я не пошла встречать. Я стояла у окна и смотрела, как догорает закат. Потом вошёл Гаев. Он был бледен, он молчал. И тут в зал, гремя сапогами, ворвался Лопахин. Он купил имение. Я, Раневская, дочь моих предков, чей герб украшает ворота, отдала дом и сад сыну бывшего крепостного.
Я помню этот момент страшно чётко. Лопахин смеялся. Он кричал, что теперь он владелец, что он пьян от счастья. «Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду!» Он топал ногами по паркету, который помнил шаги моей матери. В этот момент я его почти возненавидела. Но не за то, что он купил, а за то, как он это сказал. Он не злорадствовал, нет. Он плакал и смеялся одновременно, потому что он тоже умеет чувствовать. Просто он не знает, что с этим чувством делать, кроме как рубить и строить. «Бедный мой, бедный…» — сказала я ему, и это было честно. В своём триумфе он был так же несчастен, как и я в своём проигрыше.
Сейчас я собираю вещи. Дом уже опустел. Пахнет мышами и нафталином. Из окон видно, как рабочие сносят старые постройки. Скоро они возьмутся за сад. Я уеду обратно в Париж, к моему «надёжному», больному человеку, который меня разорил. Я знаю, что это глупо, что это гибель. Но мне некуда больше идти. Я не могу смотреть на то, как рубят мою душу. Петя прав, я слабая, я не героиня. Я — женщина, которая не умеет быть сильной. Я оставляю здесь всё. Варю, которая так и не сделала предложение Лопахин, Аню, которая уходит в новую жизнь с Петей, и старого Фирса, которого все забыли в суматохе. Прощайте, мои стены. Прощайте, мои лепестки. В последний раз я пройду по аллее, когда луна осветит мокрые от росы деревья. Я дотронусь до ствола самого старого вишнёвого дерева, которое цвело, когда меня ещё не было на свете. Оно не скажет мне ни слова. Только листья задрожат.
И когда я сяду в экипаж, я услышу. Услышу, как в тишине ночи раздастся первый удар топора. Глухой, тяжёлый звук, от которого оборвётся струна в моём сердце. Звук лопнувшей струны… Это не сад рубят. Это мою жизнь рубят, по кусочку. И когда упадёт последнее дерево, я стану совсем другим человеком. Чужим. Но пока я ещё здесь, пока я ещё слышу, как играет музыка в моей памяти. Какая это была красивая жизнь… Сладко и печально. Как запах вишни. Прощай, мой сад. Прощай, детство. Прощай, Россия.