Соединение комического и лирического начал в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Когда берёшь в руки эту удивительную книгу, сразу понимаешь: перед тобой не просто история о том, как один проходимец скупал умерших крестьян. Это целый мир, где в одном флаконе смешались и горький смех, и тихая печаль, и такая светлая любовь к России, что от неё щемит сердце. Гоголь был гениальным художником: он умел в одной фразе соединить и чью-то глупую физиономию, и вечный вопрос «Куда ж ты мчишься, Русь?». Давайте попробуем разобраться, как же так получается, что мы сначала хохочем до слез, а потом вдруг замираем и смотрим вдаль, как будто что-то ищем.
Давайте вспомним, с чего всё начинается. В губернский город въезжает бричка с господином «не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, не слишком тонок». Уже в этом портрете Чичикова Гоголь прячет усмешку — ну разве можно быть таким «никаким»? А дальше начинается настоящий карнавал. Мы знакомимся с помещиками — и каждый из них вызывает смех, но смех этот каждый раз немножко разный. Вот Манилов — слащавый до приторности, с глазами сладкими, как сахар. Он говорит о дружбе и о том, что «именины сердца», а сам не может даже толком устроить своё хозяйство. Его диван, на котором он годами размышляет о подземном ходе, — это уже почти трагедия. Мы смеемся, но в этом смехе есть грусть: ну сколько же можно мечтать вместо того, чтобы жить?
А взять Коробочку. «Дубиноголовая», как её называет Чичиков. Она так боится продешевить, что спрашивает, не пригодятся ли ей мёртвые души в хозяйстве? Забавно? Безусловно. Но когда вчитаешься, становится жутковато: человек настолько застрял в своей норе, что перестал видеть разницу между живым и мёртвым. Ноздрев — это вообще фонтан энергии, который весь уходит в пустоту. Он врёт так самозабвенно, что уже сам верит в свою ложь. Гоголь показывает его то с бакенбардами, то где-то в кабаке, то по сюжету — и смешно, и горько, что вся его бурная жизнь — просто шум, пыль и драка. Дальше — Собакевич. Этот медведь, который даже всех крестьян нарисовал здоровенными и сильными, а на самом деле продал Чичикову мертвые души, расписав их такими качествами, будто они живы. В его устах даже знаменитый извозчик Михеев звучит как топорная работа — мощно и мертво.
И наконец, Плюшкин. Это, пожалуй, вершина комического, которое переходит в трагическое. Сначала мы смеёмся над стариком в непонятном халате, который собирает всякий хлам: старую подошву, ржавый гвоздь. Пока Чичиков не понимает, кто перед ним, мы видим карикатуру на скупость. Но когда Гоголь рассказывает историю падения этого человека, когда Плюшкин вспоминает свою молодость, добрую жену и детей, комок подкатывает к горлу. Оказывается, это был человек! А теперь — «прореха на человечестве». Вот так через смех мы приходим к слезам. Гоголь заставляет нас посмотреть на этих «мертвых душ» (в переносном смысле) и понять: ведь это не выдумка, это реальность. И может быть, каждый из нас немного Манилов, Коробочка или Ноздрев.
А теперь давайте поговорим о том, что делает эту поэму бессмертной. Это её лирические отступления. Сначала книга похожа на фарс, на сатирическую комедию. Но вдруг, среди всей этой пошлости и глупости, автор начинает говорить от первого лица. Первое, что мы замечаем, — это отступления о дороге. «Как странно, и маняще, и несущественно и чудесно в слове: дорога!» — восклицает Гоголь. И ты вдруг чувствуешь, как от листа веет ветром, пылью, далью. Комический сюжет с куплей-продажей мертвых душ отходит на второй план, и мы слышим голос самого автора — тоскующий, любящий, мудрый. Он то иронизирует над толстыми и тонкими чиновниками, то вдруг признается в любви к России с такой силой, что мурашки бегут по коже. Он мечтает о богатырях, о сильном и честном человеке. И самое главное — он верит, что Русь не застыла в этой грязи и мертвечине. Ведь не зря же он сравнивает её с бойкой, необгонимой тройкой, которая мчится куда-то в будущее, а другие народы и государства сторонятся и дают ей дорогу.
В поэме «Мертвые души» смех и слезы всегда идут рука об руку. Сначала мы смеемся над Чичиковым, который так ловко всех обводит вокруг пальца, но потом понимаем, что его энергия и изобретательность потрачены на пустое. Мы смеемся над чиновниками, которые боятся ревизора, а потом видим, как страх убивает в них всё человеческое. И вот тут-то, в этом контрасте, рождается главная правда. Гоголь как будто говорит нам: «Смотрите! Это же вы сами! Вы мертвы душой, вы спите на диванах, вы копите хлам, вы врете и сплетничаете. Но ведь вы можете проснуться! В вас же есть сила, как в России!» И именно это лирическое, светлое начало не дает нам впасть в отчаяние.
Таким образом, соединение комического и лирического — это не просто прием. Это сердце всей поэмы. Гоголь был настоящим врачом, который лечил Россию смехом, но не злым, а горьким и сострадательным. Он показывал нам глупость, чтобы мы увидели в ней трагедию. Он рисовал мертвые души, чтобы мы сильнее полюбили живую, настоящую жизнь. И когда в финале первого тома тройка мчится в неизвестность, мы уже не просто читаем о проделках афериста. Мы слышим песню всей России — то грустную, то разгульную, то несущуюся стрелой. И нам одновременно смешно до слез и грустно до счастья. Вот она, главная тайна Гоголя: его смех сквозь слезы, который делает нас чуточку лучше, заставляет задуматься о своей собственной душе и о том, не стала ли она «мертвой». И пока есть эта надежда, пока звучит этот голос — лирический и светлый, — есть и живая Русь.