Сочинение От лица Плюшкина

Вот сочинение от лица Плюшкина, написанное простым и образным языком, как если бы его писал школьник, стараясь проникнуться духом гоголевского героя.
Стыдно мне, грешному, на старости лет перед самим собой отчитываться. А вы, поди, люди молодые, вас на бале да на гулянье тянет, а не в мою берлогу заглядывать. Ан нет, говорит ваш учитель, пиши сочинение от лица Плюшкина, проникнись его сутью. Ну что ж, коли велено, так тому и быть. Только вы уж, коли не против, присядьте на сундук тот, что у порога, он крепкий, хоть и труха из него летит — годов-то ему, поди, побольше, чем вам всем.
Поглядите-ка вокруг. Глаз, я чай, привыкнуть не может. Пыльно тут, тесно, вороха старья. А для меня — это все домики, все родные мои. Вон та гнилая половинка баранки, которую Александр Иваныч, милый барин, нарочно для меня из города привез (ох, бедовая была голова!), лежит уже третий месяц. Я ее приберегу. На том свете, может, и сгодится. А как же иначе? Порядок должен быть во всем. Пока гляжу на нее, помню человека. А выброшу — и забуду, и душа опустеет. Вот так и весь мой дом — музей ушедшей жизни. Только посетители в него не ходят, да экспонаты всё прибывают.
Вы скажете: скупишься, моришь крестьян голодом, сам ходишь в рубище. А ведь прежде-то я был совсем другим! Был и у меня умный, живой взгляд, и жена-хозяйка, и дочки-красавицы, и сын — сорванец, весь в меня. Дом наш гудел, как пчелиный улей. Ключи от кладовых звенели на поясе у покойницы-хозяйки, в погребах ломились бочки с медом, в амбарах — зерно. А я, как паук, сидел в центре этой паутины жизни и чувствовал, как все нити дрожат, наполненные силой.
А потом как ветром сдуло все. Жена умерла. Старшая дочь убежала и обвенчалась с гусаром, бросив отца ради какой-то там любви. Сын проигрался в карты. Младшая дочь умерла. Вот тут-то я и остался один. Как замок без ключей. И почудилось мне, что весь мир — это один большой враг, который только и ждет, чтобы растащить мое состояние, мою жизнь по щепочкам. И я начал собирать. Собирать в кулак всё, что только мог. Каждую дощечку, каждое ведерце, каждое перышко, что ветром занесло. Потому что взял ты эту вещь — она твоя. И никто у тебя ее не отнимет. Люди уходят, предают, умирают, а вещи остаются. Они не врут, не предают, они верны до последнего, пока не истлеют в труху.
Вы думаете, я не понимаю, что творится? Понимаю. Гляжу на свой огород — и вижу, что не обираю яблок, они падают и гниют, а я все жду, когда упадет последнее, чтобы собрать все за раз. А пока жду — урожай пропадает. Гляжу на амбары — там половина муки в камень превратилась от сырости, сукно моль побила, а я все коплю, все берегу, как неродивого ребенка, боясь, что он простудится, и от страха не давая ему дышать. Вот она, жизнь моя, и задохнулась под этим мусором.
Вы скажете: «Барин, поделитесь, помогите». А с кого мне делить-то? Внучки от сбежавшей дочери? Она ко мне два раза приезжала, подарочек привозила, платье новое, чай. А я ее так и не простил. Велел передать, что принимать не буду. А сам потом плакал в углу на куче хлама, как старый пес, которого хозяин пнул ногой. Тяжела, ох как тяжела эта гордость одиночества. Она как тот самый огромный замок, что висит на моих воротах. Заперла меня от всего мира, и ключ я сам же в болото кинул.
Вот и выходит, что я не хозяин своего богатства, а сторож при нем, самый жалкий и бесполезный. Я похож на мышь, которая стащила целый сундук золота, но не может его раскусить, не может им воспользоваться, а только спит на нем, источая запах сырости и страха. Каждая моя вещичка кричит мне о прошлом, о потерянной молодости, о детях, о жене. Но я не слышу крика, я слышу только шепот страха: «Не отдай! Не потеряй!».
Устал я, грешный, смертельно устал. Иногда ночью я зажигаю свечу из своего сала, и тени пляшут по стенам, заваленным барахлом. И кажется мне, что это не тени, а души моих крестьян, моей семьи, которые укоризненно качают головами. И я кричу им в пустоту: «А что мне делать? Я сберечь ничего не смог, кроме этого хлама! А без него я — никто!».
Чавкают сапоги по полу, скрипят старые доски. Плюшкин — это я. Врос я в этот хлам, как гнилой пень в болото. И хоть кругом меня горы пшеницы, гниющие куски сукна и горы посуды, душа моя голоднее, чем у последнего нищего на церковной паперти. Не дай вам Бог, люди добрые, дожить до такого. Когда от всего огромного, щедрого, живого мира у вас останется только одна бесполезная зубочистка, которую вы храните тридцать лет, думая, что в ней — вся ваша жизнь. И это есть моя трагедия. Вот вам и сочинение от лица Плюшкина. Кончил. Пойду ключи проверю, целы ли.