Сочинение А. П. Чехов и Московский художественный театр

Вот сочинение, написанное от лица школьника, простым и живым языком.

Когда я впервые прочитал пьесу Чехова «Чайка», я ничего не понял. Мне казалось, что там ничего не происходит. Какие-то люди ходят по саду, говорят о скуке, о любви, стреляют из ружья, а потом кто-то кончает жизнь самоубийством. Все грустно и как-то безнадежно. Но когда я узнал историю о том, как эта пьеса попала в Московский Художественный театр, я понял, что Чехов и МХТ — это не просто писатель и сцена. Они — как два сапога пара, которые вместе изменили весь русский театр. Без Чехова не было бы такого театра, а без этого театра мы бы, возможно, не поняли Чехова.
Наверное, все знают, что первая постановка «Чайки» в Александринском театре в Петербурге провалилась. Актеры не знали, как играть эту странную, «бездейственную» пьесу. Они привыкли кричать, рвать на себе волосы и делать трагические паузы. А тут надо было просто молчать, смотреть в окно или гладить кошку. Публика шикала. Чехов тогда обиделся и поклялся, что больше не напишет ни одной пьесы. Если бы не два молодых режиссера — Станиславский и Немирович-Данченко, — мы, возможно, никогда не увидели бы «Вишневый сад» или «Три сестры». Эти два безумца основали свой театр, который назвали Художественно-Общедоступным. Они хотели, чтобы на сцене была не игра, а сама жизнь. И им отчаянно нужна была современная пьеса. Немирович написал Чехову телеграмму: «Если не дашь пьесу — пропаду. Пиши». И Чехов дал им «Чайку».
Я представляю, как Станиславский репетировал «Чайку». Он писал режиссерские заметки, в которых разбирал каждый звук, каждый взгляд. Это было что-то невероятное. Раньше актер выходил на сцену и просто говорил текст. А тут нужно было слушать, как шумит дождь, как лает собака, как стучит поезд. Чеховские монологи были похожи на разговор с самим собой. Человек говорит одно, а думает совсем другое. Это называется «подводное течение». Станиславский первый в мире додумался до того, что на сцене молчание может говорить громче слов. Вот, например, в «Трех сестрах» Маша сидит и играет на гитаре. Она молчит, но мы чувствуем ее тоску. Или в «Дяде Ване» Астров показывает Соне карту Африки. Казалось бы, при чем тут Африка? А на самом деле это символ несбывшейся жизни, того, что никогда не случится.
Мне кажется, что в МХТ нашли ключ к чеховским персонажам. Они все очень одинокие, даже когда находятся в одной комнате. Они говорят, но не слышат друг друга. Это театр «настроения». Когда я читаю «Вишневый сад», я слышу, как лопаются струны в конце. Чехов написал эту ремарку, а Станиславский нашел способ изобразить этот звук так жутко, что у зрителей сердце сжималось. Символизм чеховских пьес стал реальностью на сцене. Огромный часовой циферблат в «Трех сестрах», который показывает время, уходящее в никуда. Стулья, накрытые чехлами, в заброшенном доме. Все это придумал не только Чехов, но и его гениальные театральные друзья.
У них была настоящая дружба. Чехов сначала ругал спектакли. Он писал, что Станиславский в «Дяде Ване» слишком сильно играет. Но потом понял, что режиссер видит его персонажей глубже, чем он сам. Знаете, это удивительно: драматург пишет пьесу, а режиссеры и актеры находят в ней то, что автор даже не осознавал. У Чехова была болезнь — туберкулез. Он жил в Ялте, а театр был в Москве. Актеры боялись, что он не доживет до премьеры «Вишневого сада». Они приложили невероятные усилия, чтобы привезти его на премьеру. Чехов сидел в ложе, бледный и кашляющий. После первого акта устроили овацию. Писатель растерялся. Но самое главное случилось потом: в антракте он услышал, как актеры спорят о его пьесе. Один говорил: «Это трагедия», другой: «Нет, это комедия». Вот оно! Чехов ведь написал: «Вышла комедия, почти фарс», а постановка вышла трагической. Этот спор показал, что пьеса живет своей жизнью.
Мне нравится думать, что Чехов создал театр для интеллигентных людей, которые устали от ярких декораций и фальшивых страстей. В МХТ зритель приходил не развлекаться, а думать. Смотреть на себя со стороны. Чеховские герои — это мы. Мы тоже часто мечтаем о прекрасном будущем, но не делаем ничего, чтобы его приблизить. Мы тоже говорим: «В Москву, в Москву!», но остаемся на месте. Театр помог Чехову сказать это громко и честно.
К сожалению, Чехов недолго наслаждался успехом. Он умер 1 июля 1904 года, через шесть месяцев после премьеры «Вишневого сада». Но Московский Художественный театр остался. Чайка стала его эмблемой. Я видел фото старого здания МХТ — на занавесе красуется эта птица. Когда я думаю о Чехове, я всегда представляю себе не столько его книги, сколько сцену. Серый занавес, полумрак, звук топора, который рубит вишневые деревья… Наверное, хорошая литература становится бессмертной, когда встречает таких же талантливых людей, готовых дышать с ней в унисон. Для Чехова такими людьми стали Станиславский и Немирович-Данченко. Они доказали, что одна «Чайка» может изменить всё. И теперь, когда я читаю «Дядю Ваню», я уже не думаю, что в пьесе «ничего не происходит». Я вижу, как за каждым молчанием стоит целая жизнь. Спасибо Чехову и спасибо Московскому Художественному театру, которые научили нас этому.