Сочинение «Путешествие по России с Чичиковым»

Вот сочинение, написанное от лица школьника, но сохраняющее художественную глубину и стилистику размышления.

Когда я впервые взял в руки томик Гоголя, мне казалось, что меня ждет просто скучная история про авантюриста, который скупает мертвые души. Но как только я открыл первую страницу, передо мной распахнулась не просто дорога, а сама Россия. Я словно сел в бричку рядом с Павлом Ивановичем Чичиковым и отправился в это бесконечное, удивительное и одновременно тяжелое путешествие. И теперь, перелистывая страницы, я понимаю, что проехал по родной земле больше, чем за все свои школьные каникулы.
Наше путешествие началось въездом в губернский город NN. Гоголь пишет, что бричка въехала в город «не очень красиво», но мне почему-то эта некрасивость показалась родной. Это была та самая, знакомая всем нам захолустная провинция, где пыль столбом, где трактир грязноват, а чиновники меряют фалдами и величием своего лица. Я сразу обратил внимание на то, как Чичиков ловко кланяется всем подряд. Он не кричит о себе, а лишь приятно улыбается. И в этот момент я понял: Россия в этом романе — это не столько пейзаж, сколько умение выживать, умение льстить и быть приятным, даже когда на душе кошки скребут. Курьер без усов? Трактирщик с длинным сюртуком? Всё это было смешным и настоящим одновременно.
Но самое главное началось, когда мы выехали за город. Вот тут-то я и увидел настоящую, гоголевскую Русь. Дороги были — хуже не придумаешь. Кажется, сам черт решил сломать здесь колесо. Бричка то подпрыгивала на ухабах, то увязала в грязи. Но Чичиков не жаловался. Он знал, ради чего терпит лишения. И я смотрел на эти бесконечные поля, на серые избы, на мужиков, зевающих от скуки, и думал: «Господи, как же ты велика и как же ты бедна, Россия!» В этой бедности и серости, однако, таилась какая-то могучая, ленивая сила.
Затем мы покатили по имениям. Сначала Манилов. Этот слащавый барин с пустыми глазами показался мне самым грустным человеком в мире. Его «храм уединенного размышления» и клумба с надписью «Одинокая беседка» — это ведь не просто глупость. Это символ всей той беспомощной, нежной, но никчемной жизни, которая, увы, была так распространена в России. Манилов витал в облаках, а хозяйство его шло прахом. И Чичиков, поговорив с ним, оставил его в том же сладком сне.
А потом была Коробочка. О, эта «дубиноголовая» старуха! Она, по сути, была олицетворением нашей российской запасливости, которая переходит в маразм. Каждый гриб, каждая тряпочка, каждая копейка для нее важнее, чем судьба мертвых душ. Она боялась продешевить и так переживала, что умудрилась продать души за копейки, но с прибавкой меда и пеньки. Встреча с ней показала мне обратную сторону России: не ленивую беспечность, а жадную, копящую, дотошную за-боту, которая душит всё живое.
С Ноздревым мы едва не погибли. Этот человек — разгул русской души, разбитной, бесшабашный и лживый до мозга костей. «Нет! Это черт знает что!» — думал я, читая, как он пытался обыграть Чичикова в шашки и выгнать его вон. Ноздрев — это та часть России, которая не знает меры: ни в веселье, ни в драке, ни во вранье. Он лихой, он трогательный в своей наивности, но жить с ним — как в пороховом погребе.
Тяжелее всех мне было с Собакевичем. Медведь в сюртуке! Он ругал всех подряд: губернатора назвал мошенником, полицмейстера — дураком. Но, иронизируя, я заметил, что Собакевич, при всём своем грубом цинизме, был единственным, кто заботился о крестьянах. Он знал каждого мужика по имени, помнил, кто был хорошим каретником, а кто — плотником. Его Россия — это Россия крепких, хмурых, приземленных людей, которые куют железо, едят за троих и никому не верят. Это была тяжелая, но настоящая сила.
И наконец, вишенка на торте — Плюшкин. Когда мы вошли к нему в усадьбу, я физически почувствовал запах плесени и тлена. Это был конец, распад, духовная смерть. Человек, который когда-то был рачительным хозяином, превратился в «прореху на человечестве». Он собирал всё: ржавые ведра, щепки, старые подошвы. Его душа иссохла, и вместе с ней иссохла вся его земля. Глядя на Плюшкина, я заплакал не от жалости к нему, а от страха: неужели Россия может так оскудить душу? Неужели тысячи погибших мужиков — это не трагедия, а просто цифры для бухгалтерии?
В конце всего путешествия я понял одну важную вещь. Чичиков — это не просто мошенник. Он такой же ребенок своего времени и своей страны. Он — стяжатель, и в этом его страшная правда. Гоголь написал «Мертвые души» про нас. Про то, что Россия разделена: есть Маниловы (мечтатели), Коробочки (накопители), Ноздревы (кутилы), Собакевичи (кулаки) и Плюшкины (черные дыры). И все они — это мы.
Ехал наш Павел Иванович, смотрел по сторонам и искал везде выгоду. А я сидел рядом с ним и искал душу. И нашел. Она есть, она жива, она скрыта под этой нелепой, глухой, грязной, но бесконечно родной и больной русской жизнью. Путешествие с Чичиковым научило меня смотреть по сторонам. Когда я иду по улице сонного городка, я уже не просто прохожий. Я всматриваюсь в лица прохожих, в дырявые заборы, в покосившиеся лавки. И вижу, что Россия всё та же. Она ждет своего второго тома. И, может быть, напишет его когда-нибудь каждый из нас.