Сочинение Небылица-диалог

Солнце уже почти село, и в нашей деревне стало так тихо, что было слышно, как вдалеке бренчит ведро у колодца. Мы с дедом сидели на старом бревне возле сарая. Дед курил папиросу, пуская колечки дыма, а я смотрел, как они тают в вечернем воздухе. Тишина стояла такая, что хоть уши закладывай. И тут я решил нарушить эту сказочную тишину.
— Дед, а правда, что раньше молоко из-под коровы прямо с пенками пили? — спросил я, хотя сам прекрасно знал ответ.
Дед хитро прищурился, сбил пепел и сказал таким голосом, будто собирался открыть великую тайну:
— Молоко — это что! Ты, Егорка, вот послушай, что я тебе расскажу. Было это ещё при царе Горохе. Жил у нас на деревне дед Пахом. Такой был старый, что помнил, как на болоте лягушки икру метали ещё до того, как земля остыла.
Я сразу понял, что начинается небылица. Я пододвинулся поближе и даже дышать перестал, чтобы не спугнуть дедов рассказ.
— И вот, — продолжал дед, понизив голос до шёпота, — был у того Пахома кот. Обычный с виду, серый, полосатый, как все коты. Но была у него одна особенность. Кот этот... летать умел.
Я фыркнул, но дед сделал строгое лицо:
— Ты не смейся! Истинный крест. Он не просто летал, как птица какая-нибудь. Он летал задом наперёд. Сядет, бывало, Пахом на забор, крикнет: «Барсик, за хлебом!» — а кот как развернётся хвостом вперёд, махнет лапами — и в небо. Летит над деревней задом наперёд и мяукает. Все бабы крестились, думали, ангел летит, а это он, прохвост, за буханкой в сельпо шпарит.
— А как же он хлеб нёс? — удивился я, уже почти поверив.
— А вот так! — Дед развёл руками. — Зубом за верёвку схватит, которой буханка перевязана, и тащит. Один раз даже две буханки приволок, потому что Пахом велел. Только вот беда — летел-то он задом, хлебом вперед, и пока летел, всю корку обкусал. Прилетит, а батон уже без горбушки. «Ты чего, — кричит Пахом, — опять по дороге лакомился?» А кот сядет на печку, отвернётся и делает вид, что он тут ни при чём.
Я засмеялся, представив себе этого наглого кота, который летит кверху задом.
— А что, — говорю я, — дед, а правда, что ты сам медведя в лесу видел? Только необычного какого-то?
Дед затянулся, и глаза его заблестели.
— Медведя? Видел. Это было, когда я ещё в пастухах ходил. Иду я как-то через Мокрый лог, спускаюсь к ручью. Гляжу — на пеньке сидит медведь. Агромадный, лохматый. Но сидит не просто так, а на гармошке играет! И знаешь что?
— Что? — вытаращил я глаза.
— Играл он польку-бабочку. Да так лихо, что зайцы вокруг вприсядку плясали, белки шишками в такт стучали, а лиса, хитрюга, платочком махала, как на деревенских гулянках. Я стою за кустом, боязно мне, но и смешно. А медведь увидел меня, перестал играть, гармошку под мышку и говорит человеческим голосом: «Чё встал, добрый человек? Иди сюда, хоровод водить будем». Я говорю: «Да я, Михайло Потапыч, стесняюсь». А он: «Не бойся, я сегодня не кусаюсь. У меня выходной. Вторник, понимаешь, день тяжёлый».
Тут уже я хохотал во весь голос. Наш пёс Дружок, который лежал у ног, поднял голову и посмотрел на меня с недоумением.
— Ну, а дальше-то что? — спросил я, утирая слёзы.
— А ничего, — пожал плечами дед. — Выпили мы с ним по кружке киселя из берёзового ведра, и разошлись. Он на берлогу пошёл, я — домой. С тех пор, когда он играет по ночам, все бабы в округе знают: «О! Потапыч на гармошке наяривает, значит, завтра дождя не будет». И ведь не вру — никогда не ошибается.
Мы помолчали. С неба уже упала первая звезда. Мне вдруг так захотелось самому придумать какую-нибудь небывальщину, чтобы дед удивился.
— Деда, — сказал я шёпотом, — а я один случай знаю. Только никому не рассказывай.
— Ну-ну, валяй, — подмигнул дед.
— Как-то раз, — начал я, стараясь говорить медленно и таинственно, — пошёл наш петух Петька на речку рыбу ловить. Взял удочку, червей накопал, сел на плот и поплыл. Сидит, удит. Вдруг чувствует — клюёт! Тянет, тянет, а вытащить не может. Дёрнул изо всех сил, глядь — а на крючке не щука, не карась, а Баба-Яга в ступе! Маленькая только, с воробья. Сидит в ступе, на Петьку грозит пальцем: «Ты чего, — кричит, — петушиная твоя голова, мою транспортную артерию ловишь? Я на обед к Лешему опаздываю!» Петька перепугался, клювом разжал крючок, Яга как дунула — и улетела в сторону болота. А Петька с тех пор на речку ни ногой. Воды боится. Даже из лужи не пьёт, всё из миски.
Дед слушал, не перебивая, и только поглаживал бороду. А потом сказал:
— Хороша небылица! Складная. Сразу видно — мой внук. Только вот ты недоговорил. А куда же ступа делась? Без ступы же Яга — не Яга.
— А ступа, — нашёлся я, — на дно упала. Теперь там окуни живут вместо квартиры. Плавают в ступе, как в бочке, и командуют подводным царством.
— Ну, тогда порядок, — улыбнулся дед. — Эх, Егорка, жили бы мы в те времена... Сейчас скукота. Вон, в телефоне у тебя весь мир помещается, а чуда нет. А раньше — выйдешь на крыльцо, глядь, а по небу летит корова, хвостом вертит и звёзды сшибает. Чистое волшебство!
Я посмотрел на небо. Там, в темноте, медленно плыло облако, похожее на корову. И мне почему-то показалось, что оно правда машет хвостом. А из соседнего двора донёсся лай собаки, которая, наверное, тоже слушала наши разговоры и теперь пыталась рассказать их кошке.
В доме зажёгся свет, и бабушкин голос позвал нас пить чай с малиновым вареньем. Мы встали, и дед, отряхивая штаны, тихо сказал:
— Ты главное, внучок, верь в чудеса. Даже если ты сам их выдумал, от этого они не становятся менее настоящими. Вот такой вот парадокс.
Мы пошли в дом, оставляя за спиной тёмное небо, полное звёзд, и старую небылицу, которая, возможно, прямо сейчас гуляла по деревне, заглядывая в окна.