Соединение лирического и комического начала в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Когда читаешь поэму Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», то ловишь себя на мысли, что это удивительно живая книга. Она одновременно заставляет нас смеяться и грустить, улыбаться и задумываться о чем-то важном. В этом и заключается главный секрет гоголевского таланта — его умение соединить, казалось бы, несоединимое: веселую, почти анекдотичную историю с глубокими лирическими размышлениями о судьбе России. Это не просто смена настроений, это два крыла одной поэмы, которые несут читателя по дорогам бессмертного произведения.
Комическое в «Мертвых душах» начинается с самого сюжета. История о том, как ловкий делец Павел Иванович Чичиков скупает у помещиков умерших крестьян, которые по документам еще числятся живыми, — это же чистая авантюра, почти водевиль. Гоголь с тонкой иронией описывает героев, которых мы встречаем на страницах поэмы. Взять хотя бы Манилова — слащавого, мечтательного помещика, который так и не построил ни одного полезного дела. Его улыбка, его сахарные речи, его беседка «храм уединенного размышления» — все это настолько карикатурно, что вызывает улыбку. Мы смеемся над Коробочкой, которая боится продешевить и продает мертвые души так же боязливо, как продавала бы пеньку или мед. Ноздрев — это настоящий фонтан энергии, которая, увы, уходит в пустую: вранье, кутежи, скандалы. Его история с «бакенбардами» разного размера, с шарманкой и щенками — это чистая комедия положений.
Но самое сильное комическое впечатление производят не сами помещики, а их мир — мир пошлости, в котором все мертво, кроме, пожалуй, желудка и тщеславия. Гоголь подмечает каждую мелкую деталь: как Чичиков смотрится в зеркало, как он сморкается в платок, как пахнет в комнате Собакевича. Каждая такая деталь — это микроскопический смешной штрих. Однако даже в этом море комизма Гоголь не дает нам просто хохотать. Он заставляет нас задуматься: а ведь это же про нас? Порой, читая про Ноздрева, мы узнаем в нем соседа или даже самих себя в минуты бесшабашной глупости. Это «смех сквозь слезы», потому что за смешным персонажем часто стоит трагедия омертвения души человеческой.
И вот тут, когда комическое начинает казаться чересчур горьким, на сцену выходит лирическое начало Гоголя. Оно — как глоток свежего воздуха в душной комнате. Лирические отступления — это голос самого автора, его душа, его боль и его вера. Вспомним знаменитое отступление о дороге. Гоголь пишет: «Боже! как ты хороша подчас, далекая, далекая дорога!». В этих строках нет ни капли иронии. Здесь — чистая поэзия, восторг перед простором, перед ветром, перед бесконечной русской равниной. После того как мы надышались затхлостью маниловских и собакевических усадеб, эта дорога кажется спасением, освобождением от всей той пошлости.
Еще одно удивительное лирическое место — это размышления Гоголя о писателях. Он с горечью говорит о том, как трудно тому, кто осмеливается выставить на всеобщее обозрение «всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь». Здесь комическое начало встречается с лирическим напрямую. Пока сатирик смеется над пороками, его сердце обливается кровью. Он плачет о том, что люди стали такими мелкими, забыли о высоком.
Вершиной лирического начала, конечно, является финал первого тома — знаменитая птица-тройка. Гоголь начинает с обычной дорожной брички, в которой сидит Чичиков, этот «приобретатель», этот антигерой. И вдруг, волшебным образом, проза превращается в поэзию. Телега-чичиковка на глазах читателя вырастает до образа всей Руси, которая несется в будущее. «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою мост, все гремит и становится ветром, и, стороной постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Это уже не смешно. Это — гимн. Это надежда.
Соединение этих двух начал и делает «Мертвые души» не просто скучным списком недостатков, а великой поэмой о России. Гоголь словно говорит нам: «Смотрите, вот как мы мелки, как смешны в своей корысти! Но ведь мы же и есть Русь, мы — душа этого мира. Значит, в нас еще может проснуться что-то настоящее». Комическое обнажает наши язвы, лирическое — показывает нам путь к исцелению. Это похоже на врача, который сначала рассказывает пациенту смешной анекдот, чтобы тот расслабился, а потом дает горькое, но спасительное лекарство.
Читая «Мертвые души», я часто ловлю себя на том, что улыбка сходит с моего лица, как только я переворачиваю страницу. Комическое начало учит нас не бояться смеха, оно помогает увидеть глупость в себе и в других. А лирическое начало учит нас надеяться. Оно напоминает, что за серыми буднями, за туманом и пылью, за сделками и аферами всегда есть что-то вечное, светлое и прекрасное. Гоголь сумел взять самую скучную реальность, самую низменную аферу и превратить ее в поэзию. Он соединил смех и слезы, сатиру и гимн, быт и мечту. И получилась удивительная книга, которая не устаревает, потому что в каждом из нас сидит свой маленький Чичиков, но где-то глубоко в душе — и свое бессмертное стремление лететь, как та самая тройка, в чистое и высокое небо.