Сочинение Жизнеописание Эдгара Дега в стиле Джорджо Вазари

Вот сочинение, написанное в подражание манере Джорджо Вазари, но простым языком современного школьника.

Жизнеописание Эдгара Дега, живописца движения и тайны, флорентийца по духу, но парижанина по судьбе
В те времена, когда Париж кипел как котёл, рождая новое искусство, явился миру мастер, равного которому не сыскать было во всей Франции. Имя ему Эдгар Дега, и хоть родился он не в богоспасаемой Флоренции, а в шумном городе Париже, в душе своей он носил огонь и холод истинного тосканца — того огня, что зажигал кисти Леонардо и Микеланджело. Отец его, банкир, мечтал, чтобы сын пошёл по его стопам, но юный Эдгар, едва научившись держать перо, уже рисовал солдат и коней, забывая о счетах и прибылях. И понял мудрый родитель: нельзя запереть в клетку птицу, рождённую для полёта.
Сей художник был человеком странным и замкнутым. Он не любил шумных празднеств, кои так жаловали его собратья-импрессионисты. Говорили, что он, словно старый паук, сидел в углу своей тесной мастерской, где пахло скипидаром и пылью, и наблюдал. О, как он наблюдал! Глаза его были остры, как стилет, а взгляд — как у хирурга, готового рассечь самую суть вещей. Он говорил: «Надо смотреть на натуру так, словно видишь её впервые, и в то же время — через века великого искусства». И это было правдой.
Многие живущие ныне думают, что Дега писал только балерин. О, невежды! Да, он обожал театр. Он мог часами стоять за кулисами, где пахло пылью кулис и лошадиным потом, ловя момент. Но он писал не просто девушек, кружащихся в танце. Он писал Усталость. Он писал Грацию, застывшую на мгновение между движением и покоем. Посмотрите на его «Голубых танцовщиц» — разве это не есть алхимия цвета? Он смешивал краски так, что они на холсте начинали звучать, словно скрипка. Он брал пастель — этот сухой, ломкий мелок — и превращал его в музыку. Говорят, что однажды один из его учеников, заглянув в мастерскую, увидел на полу горы растёртой пыльцы всех оттенков. Дега не просто рисовал — он дышал цветом.
Но более всего меня, как сочинителя, поражает его упрямство. Он не сдавался. Когда старость настигла его, и зрение стало слабеть, словно угасающая свеча, он не смирился. Свет для художника — всё, а тут смерть грозила отнять его. И что же сделал наш мастер? Он вспомнил мудрость древних скульпторов. «Если я не могу видеть линию, — сказал он, — я буду чувствовать объём, как слепой». И начал лепить из воска. Пальцы его, уже не такие гибкие, мяли тёплую массу, создавая фигурки лошадей и танцовщиц. Знаменитая его «Маленькая четырнадцатилетняя танцовщица» — это не просто статуя. Это вызов. Возьмите бронзу, говорил он, и влейте туда мою немощь. И когда он ослеп почти полностью, он продолжал творить на ощупь, оставляя на воске следы своих ногтей и пальцев, словно сам Господь лепил Адама из глины.
Была в нём одна странность. Он никогда не писал с натуры на открытом воздухе, как делали Моне или Ренуар. Он смеялся над ними, называя их «рабами света». «Мало ли что там делается на солнце! — ворчал он. — Искусство — это ложь, которая помогает нам увидеть правду». Он запирался в четырёх стенах и доставал оттуда все движения мира. У него были сотни рисунков, где он раз за разом изучал поворот головы, сгиб колена, изгиб спины лошади. Он знал анатомию лучше любого врача. Говорят, что на его столе лежали целые тома по строению мышц лошади, и он мог нарисовать скакуна в галопе так, что тот казался быстрее ветра, хотя на его холсте лошадь стояла неподвижно. В этом и есть его величие.
Он дружил с великими, но оставался одиноким. Мане, его старший товарищ, боготворил его точность. Ренуар, певец радости, завидовал его дисциплине. Но Дега был суров. Он мог рассориться с другом из-за неправильно поставленной тени. Он никого не хвалил без меры. «Искусство — это битва, — говорил он. — Нет ничего легче, чем нарисовать плохо. И нет ничего труднее, чем нарисовать так, словно это случайность».
Умер он в глубокой старости, в буржуазном особняке, но душой он так и остался бродягой. Он завещал не ставить ему памятников. «Я не хочу, чтобы меня видели таким, каким я был, — прошептал он перед уходом. — Если я был хорош, вы увидите меня в моих линиях».
И ныне, бродя по залам Лувра или музея Орсе, мы видим не просто картины. Мы видим жизнь, застывшую в движении. Мы видим, как балерина поправляет пуант, как стиральщица зевает, как гладильщица сгибает спину от усталости. И мы понимаем: это и есть секрет флорентийского духа в Париже. Секрет Эдгара Дега, который умел видеть вечность в самом хрупком мгновении. Слава ему и вечная память!