Сочинение Согласны ли вы с тем, что Вишневый сад — комедия?

С самого первого прочтения «Вишневого сада» меня не покидает странное чувство. Антон Павлович Чехов назвал свою последнюю пьесу комедией, и это название кажется почти насмешкой. Ведь мы плачем, когда Раневская теряет родовое гнездо, мы грустим, когда топор стучит по вековым деревьям, и нам до слез жалко старого Фирса, забытого в заколоченном доме. Согласен ли я с автором? И да, и нет. Мне кажется, Чехов был прав по-особенному, по-чеховски. Это не комедия в привычном смысле, где все смеются и женятся, а какая-то «лирическая комедия», в которой смех переплетается со слезами, а нелепость человеческой жизни оборачивается ее главной трагедией.
Если внимательно присмотреться к героям, то нельзя не заметить, что многие из них глубоко комичны. Взять хотя бы Гаева. Этот взрослый мужчина, помещик, который разоряется на глазах, ведет себя как капризный ребенок. Он сосет леденцы, произносит пафосные речи перед старым шкафом, играет в бильярд и постоянно врет. Его разговоры о «великом прогрессе» и способах спасения сада — сплошная буффонада. Он искренне верит, что его тетушка-графиня даст денег, хотя она давно махнула на него рукой. А его знаменитое «шары желтого в середину!» — это же чистый водевиль! Или Симеонов-Пищик — вечно одалживающий деньги, вечно на грани краха, но при этом не теряющий оптимизма и верящий, что «на дороге вагон с глиной нашли» и что-то там выйдет. Он смешон в своем постоянном квесте на пропитание. А Епиходов с его «двадцатью двумя несчастьями» и постоянно падающими стульями — это уже почти клоунада. Дуняша, которая «взволнована» и ведет себя как барышня, а на самом деле простая горничная, — тоже создана для улыбки. Даже Лопахин, самый деловой и трезвый из всех, в сцене своего триумфа оказывается почти комичен: он торжествует, кричит, топочет ногами, не замечая, что убивает прошлое людей, которых искренне любил.
Но самое главное — Раневская. На первый взгляд, она трагическая героиня: женщина, потерявшая сына, мужа, любовника, а теперь еще и дом. Но приглядитесь. Она мечется по сцене, плачет, пьет кофе, целует шкаф, разбрасывает деньги, которых у нее нет. Ей предлагают конкретный план спасения, самый простой: отдать сад под дачи. И что она? Она называет это «пошлостью». Она не хочет ничего слышать о практичности. Вместо того чтобы принимать решения, она танцует на балу, который сама же и устроила на последние средства. Она говорит сыну Ане: «Я вся ушла в любовь», — и это звучало бы красиво, если бы эта любовь не разорила ее и не вынудила продать сад ради любовника, который ее же и обирал. Ее слезы искренни, но ее поведение — это высшая степень инфантилизма. Мы сочувствуем ей, но в то же время ловим себя на мысли: ну как же можно быть такой нелепой? Это тот самый «смех сквозь слезы», о котором говорил Гоголь. Чехов заставляет нас смеяться над тем, от чего на душе тяжело. И в этом, наверное, главный секрет его «комедии».
И все же, называя пьесу комедией, Чехов хотел подчеркнуть нечто гораздо более глубокое, чем просто нелепые поступки героев. Он видел комизм в самой конструкции жизни. Весь сюжет пьесы — это сплошное недоразумение. Герои ждут чуда, но не делают ничего, чтобы его приблизить. Они говорят о прошлом, о будущем, но полностью проваливают настоящее. Смешно? Да, если смотреть со стороны. Страшно? Да, если представить себя на их месте. Комедия заключается в том, что судьба целого поместья, сада, который «во всей губернии белый и цветущий», решается с легкостью и небрежностью, достойной водевиля. Весь второй и третий акты — это ожидание торгов, ожидание катастрофы. Герои пьют, танцуют, играют на бильярде, как будто ничего не происходит. И когда топор уже стучит, они только разводят руками. Это комедия ошибок, где главная ошибка — нежелание жить по-настоящему.
Но есть в этой пьесе одна нота, которая превращает комедию в трагедию, и звучит она в самом конце. Это финал. Уехали все. Слышен стук топора. И тут из забытого дома доносится голос Фирса. Старый слуга, который всю жизнь прожил в этом доме и для которого воля была катастрофой, остается один. Он ложится на диван и затихает. В этот момент мы понимаем: вся человеческая комедия, вся суета, все «шары желтого в середину», все истерики и поцелуи шкафа — это лишь декорация. А трагедия в том, что у жизни нет черновика. Эти люди проиграли свои единственные жизни, и никто не сказал им об этом. И слышен «звук лопнувшей струны, замирающий, печальный». Это звук порванной связи времен.
Так кто же прав? Наверное, Чехов, как никто другой, понимал, что жизнь — это странный жанр. Она не укладывается в рамки чистой драмы или чистой комедии. В жизни мы часто смеемся, когда нужно плакать, и плачем, когда нужно действовать. «Вишневый сад» — это комедия о том, как люди по-детски не готовы к взрослой жизни. Это комедия характеров, где герои смешны своей неспособностью быть героями. И одновременно это трагедия времени, когда уходит целый мир — мир дворянских гнезд, вишневых садов, старых слуг, и на смену ему приходит мир деловой, практичный и жестокий. И в этом историческом переходе нет ничего смешного.
Поэтому я скажу так. Я согласен с Чеховым. «Вишневый сад» — комедия. Но комедия особенная. Комедия, которая, как зеркало, отражает всю нелепость человеческого существования, заставляя нас смеяться до слез, а плакать — до улыбки. Это комедия, где смех — это попытка удержать уходящую красоту, а слезы — это признание того, что смех бессилен. И, пожалуй, именно в этом и заключается величайшая мудрость Чехова: он научил нас видеть трагическое в смешном и находить смешное даже в самом безнадежном горе. В этом и есть настоящая жизнь.