Сочинение Хозяйственный Собакевич тоже мертвая душа?

«Собакевич! Эта медвежья лапа, этот кулак, высеченный из дерева… Неужели и он — тоже мертвая душа? Ведь он же все делает, все строит, всех кормит! Но чем больше я читаю Гоголя, тем страшнее мне становится от этого вопроса. Ведь если уж такой хозяйственный, прижимистый, земной мужик, как Собакевич, — пустышка, то на кого же тогда надеяться? Давайте разберемся.
С одной стороны, Собакевич — это прямо-таки глыба. Он не витает в облаках, как Манилов, он крепко стоит на ногах. Посмотрите на его деревню: избы мужиков хоть и рублены на славу, но не развалятся. А его собственный дом! Все прочное, неуклюжее, но добротное. Мебель тяжелая, как медведи, столы на толстых ножках — всё сделано на века. Он и сам похож на свой дом: такой же основательный, приземистый. Кажется, в нем есть сила, жизнь, которую не сломаешь. Он умеет торговаться, он хитрый, себе на уме. Когда Чичиков заговаривает о мертвых душах, Собакевич не удивляется, не пугается. Он сразу смекает, в чем выгода, и начинает торг, как на ярмарке. «Вам нужно мертвых душ? — извольте, я продам, но по самой высокой цене». Он расхваливает своих умерших крестьян так, словно они живые: «Вот каретник Михеев! Ведь он такой мастер, что и в Москве не сыщешь!» Это что, не любовь к делу, к хозяйству? Разве это не жизнь?
Но тут-то и кроется самая страшная правда. Собакевич хвалит Михеева не потому, что помнит его живым, веселым человеком. Он хвалит его как инструмент, как вещь, которая приносила прибыль. Для Собакевича крестьянин — это не человек, а "душа" в самом бухгалтерском смысле слова. Он говорит: «У меня не то, что у Плюшкина: товар!» И Чичиков, смотря на него, понимает: да, Собакевич — это не воздушный замок, а тяжелый сундук, набитый деньгами. Но что внутри этого сундука? Только прах. У Собакевича нет души, потому что вся его жизнь свелась к одному — к набиванию живота и кармана.
Посмотрите, как он ест! Гоголь с наслаждением, но и с ужасом описывает его трапезу: баранья половина с кашей, девятипудовый осетр, ватрушки «каждая была гораздо больше тарелки». Он ест не для удовольствия, а чтобы запихнуть в себя как можно больше. Это уже не человек, а какая-то биологическая машина по переработке пищи. И в этом — вся его философия. Есть, спать, копить. Духовных потребностей у него нет. Он никогда не читает книг, кроме тех, что лежат у него для счета. Он презирает все «просвещенное» и «тонкое». «Все мы знаем, что такое просвещение», — ворчит он, подразумевая под этим одно вранье и пустую болтовню.
И вот тут мы подходим к главному парадоксу. Собакевич кажется живым именно потому, что он груб и материален. Но Гоголь доказывает нам другое: чистая материя без духа — это и есть смерть. Душа — это то, что любит, страдает, мечтает, верит. А что любит Собакевич? Он любит кричать на повара, ругать губернатора («Разбойник! Он обдерет, он за рубль удавится!»), и любить свои деньги. Но это не любовь, это инстинкт. Его «хозяйственность» — это не творчество, а тупое накопительство. Он не строит новую жизнь, он только укрепляет свою берлогу, чтобы никто не отнял у него кусок.
Вспомните, как он смотрит на портреты своих героев — Багратиона и греческих полководцев. Его мир — это мир грубой силы и войны. Он уважает только тех, кто умеет «цепко хватать». И сам он такой же. Он — кулак, который сжимается все сильнее, пока не окаменеет совсем. В этом его трагедия. В отличие от Плюшкина, который хотя бы когда-то был человеком, Собакевич, кажется, родился уже таким: медведем, которому душа не нужна.
Так что же получается? Да, Собакевич не прозябает, как Манилов, не разоряется, как Ноздрев. Но его жизнь ужасна именно своей сытостью и пустотой. Он — мертвая душа, потому что у него нет ничего, кроме желудка и кошелька. Он — памятник самому себе, вырубленный из дуба. Он не способен на движение, на чувство, на веру. Он настолько прирос к земле, что уже не замечает неба. И когда Чичиков уезжает от него, мы чувствуем не облегчение, а тяжесть. Этот «живой» мужик оставляет после себя чувство такой тоски, что хочется завыть.
Вывод горький, но верный: хозяйственность без души — это не жизнь, а существование. Собакевич — может, и самая страшная из всех «мертвых душ», потому что его бездуховность кажется нормой. Он не смешон, не жалок. Он страшен своей приземленностью. Чичиков ищет души, которых уже нет, и находит их везде. Даже в том, кто кажется самым «живым» из всех. Страшно представить, что если такие, как Собакевич, — это основа государства, то на чем оно держится? На пустоте, на мертвом грузе. Вот почему Гоголь плачет над своей поэмой. Собакевич — это диагноз всей Руси, где сила и здоровье обернулись окаменением»