Сочинение Жизнь сибирской деревни в 30-е годы

Бабушкина изба стояла на самом краю деревни, у самого леса. Зимой её заметало так, что к утру сугробы доставали до середины окон, и деду приходилось отгребать снег от дверей большой деревянной лопатой. Печь в доме была огромная, белёная, занимала почти половину горницы. На ней спали мы, внуки, а на лежанке сушились валенки и онучи. Помню, как я просыпался от морозного воздуха, который прорывался сквозь щели, и от запаха топлёного молока. Бабушка уже хлопотала у печи, мешая деревянной лопаткой чугунки. Жизнь в тридцатые годы в нашей сибирской деревне была нелёгкой, но я, тогда мальчишка, многого не понимал. Мне казалось, что так и должно быть: чтобы все вставали затемно, чтобы вода в ведре замерзала, если его забыли внести в избу, чтобы хлеб был чёрствым по средам, а по воскресеньям — свежим и пахучим. Это было время, когда слово «колхоз» звучало у нас в доме каждый день. Дедушка, Иван Степанович, был бригадиром полеводческой бригады. Он уходил в правление ещё до света, когда на небе горели крупные, холодные звёзды. Возвращался поздно вечером, усталый, пропахший конским потом и полынью. Он садился на лавку, снимал тяжёлые, подшитые кожей валенки и долго молчал. Бабушка подавала ему ужин: щи из квашеной капусты да картошку в мундире, присыпанную крупной серой солью. Ели молча, слушая, как за стеной гудит ветер, а в сенях скребётся мышь. Но самым радостным временем был сенокос. Для меня, городского мальчика, которого на лето отправляли к бабушке, это был настоящий праздник. Вся деревня выходила в луга. Мужики шли с косами, звякая брусками о лезвия, бабы — с граблями, мы, ребятня — с кринками молока и караваями хлеба, завёрнутыми в чистые тряпицы. За рекой, на заливных лугах, трава стояла по пояс, густая, медвяная. Воздух звенел от пчёл и шмелей. Я бегал босиком по скошенной траве, колкой и свежей, ловил кузнечиков и слушал, как дед учил молодых парней косить. «Шире шаг, шире! — покрикивал он. — Коса любит размах!» А сам так ловко взмахивал косой, что трава ложилась ровным, шелковистым валком. Мы, внуки, помогали грести сено, ворошить его вилами. К вечеру ворота уставали так, что ломило спину, но это была приятная усталость. Вечером все собирались у костра. Кто-то доставал гармонь, и начинались пляски. Бабы пели старинные песни — тягучие, грустные, такие, что у меня, маленького, щипало в носу. Они пели о том, как трудно жить на земле, как солдаты уходят на войну, как сохнет рябина под окном. Но была в этих песнях и великая сила. Казалось, что сама земля поёт голосами этих усталых, обветренных женщин. А потом мы пили чай из большого закопчённого чайника с сушёной морковкой и дикой смородиной. Чай пах дымом и летом. Самым страшным для меня был голод. Был год, когда хлеб не уродился, осень выдалась дождливой, а зима — лютая. Помню, как мы собирали мёрзлую картошку на полях, которые уже убрали колхозники. Маленькие, сморщенные, сладковатые клубни казались нам лакомством. Бабушка варила из лебеды щи, пекла лепёшки с добавлением сосновой коры, молотой в муку. На вкус они были горькими и вязкими, но мы ели их, стараясь не морщиться. Дед в тот год осунулся, глаза его ввалились. Он меньше шутил, больше молчал. По вечерам он чинил сбрую при свете керосиновой лампы, и тени от его рук плясали по стене, как чёрные птицы. Однажды, уже весной, в избу постучал странник. Он был худой, в рваном полушубке, с лицом, обветренным до чёрноты. Бабушка, не говоря ни слова, налила ему миску пустых щей и отрезала краюху хлеба. Дед посмотрел на неё, но ничего не сказал. В те годы люди держались друг за друга. Если у кого-то падала корова, вся деревня помогала строить новый хлев или делилась кормами. Одиночество было смерти подобно. Выживали только вместе, общей стеной. В избе всегда был красный угол с иконами. Перед ними теплилась лампадка. Бабушка молилась каждый вечер, шепча что-то шёпотом, крестясь на тёмные лики. Я не знал, о чём она просила, но в её молитве была какая-то удивительная тишина и покой. Казалось, что сама вечность заглядывает в нашу маленькую, прокопчённую избу.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что жизнь в сибирской деревне в тридцатые годы была словно чистая, некрашеная доска. На ней не было лишних узоров. Была только земля, небо, работа и люди. Суровые, немногословные, но удивительно стойкие. Они не роптали. Они просто жили. И эта способность жить, несмотря ни на что, вытаскивать из мёрзлой земли урожай, растить детей, петь песни в ночном, верить в лучшее — это, наверное, и есть самое главное, что я вынес из того далёкого, холодного и голодного, но такого родного времени. Сибирская деревня для меня — это не просто место на карте. Это состояние души, где каждый звук, каждый запах, от дегтя до свежего хлеба, был наполнен глубоким смыслом. И эта жизнь, которую я видел своими глазами, и есть мой настоящий, живой учебник истории.