Сочинение Земля Кубани глазами путешественников в XVII веке

Кто из нас, засидевшись за книгой или у карты в пыльном кабинете, не мечтал отправиться в путь с торговым обозом или с вольными людьми, ищущими новой доли? Мне всегда казалось, что самое интересное на свете – это смотреть на землю чужими глазами. Особенно на землю, которая была дикой и свободной, как птица. Ведь Кубань в семнадцатом веке для русского человека была почти что краем света, за которым лежали только степи да синее море. И вот я попробовал представить, что увидел бы путешественник, попавший сюда в то далёкое время.
Прежде всего, путника встречала степь. Но не та, что мы видим сейчас, а бескрайняя, как океан, где трава поднимается выше человеческого роста. Наш путешественник, едучи на лошади или в телеге, наверное, чувствовал себя песчинкой в огромном мире. Ветер гулял по этим просторам свободно, гнул ковыль к земле, и тогда трава становилась похожа на волны седого моря. Воздух был чистым и пахло в нём горькой полынью, дикой мятой и медом от бесчисленных цветов. Глазам было больно от яркого солнца, которое с утра до вечера стояло в небе, выжигая всё вокруг, но давая жизнь травам и рекам. Самое удивительное, что я слышал от бывалых людей – это было безмолвие. Тишина стояла такая, что слышно было, как трещит земля от жары, как стрекочет кузнечик за сто шагов, и как далеко-далеко, за курганом, свистит суслик.
Но главной дорогой, главной артерией этого края была, конечно же, река. Кубань-батюшка – так её называли казаки. Вода в ней была мутная, быстрая, холодная даже в самый жаркий день. Она неслась с гор, неся с собой песок и мелкие камешки, и была цвета кофе с молоком. Путешественнику, который вырос на равнинных реках средней полосы России, Кубань казалась дикой и опасной. Она часто меняла русло, разливалась весной так, что не видно было берегов, и таила в своих омутах много загадок. Местные жители, черкесы и ногайцы, умели переправляться через неё на бурдюках, надутых воздухом, привязывая их к лошадям. А для русского человека переправа через Кубань была целым испытанием. Вдоль берегов росли густые леса из дуба, вяза и ольхи, где прятались кабаны и барсы. В этих лесах было сыро и сумрачно, пахло гнилой листвой и диким зверьём, и любой звук заставлял путника вздрагивать и оглядываться.
И вот тут-то путешественник встречал людей. Самыми заметными на Кубани в те времена были казаки-некрасовцы или запорожцы, которые уходили от царской власти в эти вольные степи. Глядя на них, путник удивлялся: живут они не в избах, как в России, а в куренях – больших плетёных шалашах, обмазанных глиной. Или даже в землянках. Жизнь у них была суровая: главным делом была война и охота. Казак без коня и сабли был не казак. Они не пахали землю по-настоящему, считали это делом унизительным для воина, а жили тем, что добывали в набегах или на рыбной ловле. Наш путешественник мог видеть, как казаки смолили лодки, точили сабли, сушили на солнце рыбу – тарань и судака. Лица у них были обветренные, с тёмным загаром, а глаза глядели остро и настороженно. Приезжего могли встретить хлебом-солью, напоить кислым вином из винограда, который рос прямо во дворе, но на каждом шагу путешественник чувствовал, что здесь надо держать ухо востро.
А если путник ехал дальше, в горы или к морю, он попадал к черкесам, которых тогда называли «черкасы». Их аулы стояли высоко, на горах, и были похожи на гнёзда орлов. Дома из дикого камня лепились друг к другу, а сверху возвышались квадратные башни, где в случае опасности прятались семьи. Черкесы были гордыми и воинственными воинами, одетыми в лохматые бурки и высокие бараньи шапки. Нашему путешественнику, наверное, казалось, что он попал в сказку или в древние времена. Здесь умели ткать самые тонкие сукна, из которых потом шили черкески, а их сабли, шашки, ценились на вес золота. Удивляло и то, как черкесы чтили гостя. Для них гость был священным человеком. Путника заводили в дом, сажали на самое почётное место и кормили целого барана. Но если этот гость оказывался врагом, ему могло не поздоровиться. Наблюдательный путешественник замечал, что жизнь здесь текла по своим древним законам, где честь и гостеприимство ценились превыше всего, а смерть была обычным делом.
К концу своего путешествия путник выходил к берегу Чёрного моря. Как же, наверное, захватывало дух у человека семнадцатого века, когда он впервые видел эту бескрайнюю синюю гладь! В море впадала Кубань, и вода здесь была странной: у берега – мутная и жёлтая, а дальше – густо-синяя, почти чёрная. Отсюда и пошло название – Чёрное, а не Чермное, как думают некоторые. Море было угрюмым и суровым, часто штормило. Греческие и турецкие корабли держались подальше от берега, боясь мелей. Путешественник мог найти на берегу остатки древних генуэзских крепостей, заросшие колючкой и диким виноградом. Глядя на эти развалины, он чувствовал, как время течёт здесь по-особенному. С одной стороны – вечное спокойствие степи и моря, с другой – бурная история, смешение народов, войн и торговли.
Возвращаясь домой, этот воображаемый путешественник увозил с собой не только мешок соли или связку сушёной рыбы. Он увозил в душе чувство огромного простора, смешанного с опасностью. Земля Кубани в семнадцатом веке была не просто точкой на карте. Это была земля, где за каждым курганом могла ждать засада, за каждым поворотом реки – встреча с незнакомым племенем, а в каждой балке – чудо дикой, нетронутой природы. И даже сейчас, глядя на спокойные поля пшеницы, мне иногда кажется, что я слышу в ветре тот самый старый, вольный и тревожный голос Степи, который слышали те далёкие путешественники. Это память земли, которую не сотрёшь ничем.