Сочинение Случай на войне

Тишина была странной. Не той мирной тишиной, когда слышно, как падают листья с кленов, а той, которая давит на уши, словно вата. Бой отгремел совсем недавно, и воздух еще был пропитан едким порохом, смешанным с запахом мокрой земли. Мы, несколько человек из взвода, сидели в разбитом сарае на краю деревни и перематывали портянки. Кто-то курил, стараясь, чтобы дым не выдал нас, кто-то просто молчал, глядя в одну точку.
Нас, мальчишек, в армии называли «стариками», хотя мне тогда было всего девятнадцать. Война делает людей взрослыми быстро. Она сдирает с них шелуху юношеского максимализма и оставляет голое, обнаженное нутро. Мы видели смерть, мы привыкли к ней, но привыкнуть до конца, наверное, невозможно. В тот день мы должны были выдвигаться на смену наблюдателям в соседнюю рощу, но получили приказ задержаться. Ждали пополнения.
Среди нас был один смешной парень, Витька, которого мы звали «Кузнечик». Он был длинный, тощий, с вечно сбитой набекрень пилоткой. Витька постоянно что-то напевал, насвистывал, пытался шутить, хотя шутки его были плоскими, как доска. Но мы его за это любили. Он был нашим талисманом. Казалось, что пули его сторонятся, что смерть обходит его стороной. В том бою, когда мы отбивали эту самую деревню, Витька тащил на себе раненого лейтенанта, и осколок, пролетевший в сантиметре от его головы, лишь срезал пилотку.
Вот и сейчас он сидел на корточках у стены и пытался начистить до блеска котелок, который ему достался еще от убитого немца. Котелок был старый, помятый, но Витька упорно тер его песком, бормоча под нос какую-то песенку из довоенной жизни. Вдруг дверь сарая со скрипом отворилась, и на пороге появился наш старшина, дядька Гриша. У него было лицо, изрытое оспой, и в руках он держал трофей — немецкую губную гармошку.
— Слышь, Кузнечик, — сказал он, хрипло кашлянув. — Немчур тут один валяется, совсем пацан. Живой еще. В плечо раненый. Я его обыскал, вот эту штуку нашел. Возьми себе, пока комиссар не увидел.
Витька поднял глаза. Обычно в его глазах прыгали веселые чертики, но сейчас они стали серьезными. Он взял гармошку, повертел ее в руках. Она была небольшой, с блестящими клавишами, на одной стороне которой была выгравирована надпись на немецком языке: «Meine kleine Freude» — «Моя маленькая радость».

— Живой, говоришь? — переспросил Витька. — Пацан?

— Ну да, — буркнул старшина. — Лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Лежит под кустом, стонет. Я его приказал в санбат отнести, а гармошку себе взял. Не военная же вещь.
Мы молчали. Все понимали, что после такого боя любой враг, даже раненый мальчишка, вызывает злобу. Еще полчаса назад его соотечественники поливали нас из пулеметов. Но было в этом что-то неправильное. Война — это грязь, кровь и ненависть, но где-то там, в глубине души, теплилось что-то человеческое, что не позволяло добить упавшего.
Витька встал. Его длинная фигура заслонила свет из щелей.
— Я пойду гляну на него, — тихо сказал он. Никто его не остановил.
Он вышел, а мы остались ждать. Прошло минут десять, или, может быть, вечность. Тишина стала невыносимой. Я выглянул в щель. День клонился к вечеру, небо было серым, как солдатская шинель. Под разбитой грушей лежал немец. Витька сидел рядом с ним на корточках. Немец, бледный до синевы, пытался что-то сказать, указывая здоровой рукой на гармошку, которую Витька держал в руках.
Вдруг воздух прорезала мелодия. Она была тихая, прерывистая, но до боли знакомая. Это были «Очи черные». Не «Катюша», не «Вставай, страна огромная», а старый, дореволюционный романс, который вряд ли входил в репертуар фашистских маршей. Играл на этой трофейной гармошке сам Витька. Играл он плохо, фальшивил, но немец вдруг перестал стонать. Его глаза широко раскрылись, и он замычал, пытаясь подпевать. Мы не понимали ни слова, но это был не немецкий. Это было что-то другое.
Потом, когда раненого немца унесли санитары, Витька вернулся к нам. Гармошка висела у него на шее на грязном шнурке.
— Он что, знает русскую музыку? — спросил кто-то.
— Нет, — покачал головой Витька. — Он — наш. Из Одессы. Только родители увезли его в Германию в тридцать восьмом, когда ему было лет десять. Его фольксдойче. Он мне сказал, что воевать не хотел, что его заставили. Он спросил, убил ли он кого-нибудь из наших. Я соврал, сказал, что нет. Он просил передать эту гармошку своей невесте, если я когда-нибудь попаду в Одессу. Адрес дал.
В сарае стало очень тихо. Витька сидел и смотрел на гармошку. Я смотрел на Витьку. Война разделила нас на «своих» и «чужих», нарисовала четкие линии фронта. Но в тот вечер эти линии стерлись. Перед нами лежал не враг, не солдат вермахта, а перепуганный мальчишка, которого судьба закинула в чужой окоп. И наша «маленькая радость», его гармошка, стала мостом через пропасть, вырытую войной.
До сих пор, когда я слышу «Очи черные», я вспоминаю тот вечер, серое небо, запах пороха и Витьку-Кузнечика, который сидел в пыльном сарае и играл на чужой гармошке. Может быть, именно такие случаи и есть главные на войне. Не те, где взрывают танки или берут высоту, а те, где даже среди ада и ненависти находится место для сострадания и понимания, что человек, который стрелял в тебя, может быть просто таким же запутавшимся и одиноким, как и ты сам. Война заканчивается, а память о таких случаях остается навсегда.