Сочинение Генри Хиггинс. Характеристика персонажа

Когда я думаю о профессоре Генри Хиггинсе, мне кажется, что он — самый сложный человек из всех, кого я встречал на страницах книг. На первый взгляд, он кажется просто злым и капризным стариком, который только и умеет, что кричать на бедную цветочницу Элизу. Но чем больше читаешь пьесу, тем больше понимаешь, что он вовсе не злой. Он просто... другой. Он как большая загадка, которую хочется разгадать, но, может быть, даже сам автор не знает на неё ответа.
Наверное, самое главное в Хиггинсе — это его страсть к языку. Он не просто филолог, он самый настоящий ученый, который помешан на звуках и словах. Когда он слышит уличное произношение, у него буквально дергается глаз. Для него английский язык — это не способ общения, а чистое искусство, музыка, математика и магия одновременно. Он слышит в речи каждого человека его прошлое, его улицу, его семью. И он не может, просто физически не может спокойно слушать, как, по его мнению, коверкают этот прекрасный язык. Именно поэтому он заключает пари с полковником Пикерингом. Ему не нужна Элиза как человек, ему нужен челлендж, научная задача: сможет ли он из простого «цветочного» голоса сделать голос герцогини? Это одновременно и гениально, и ужасно, и очень по-детски. Он как ребенок, который разбирает часы, чтобы понять, как они тикают, и совсем не думает о том, что часы — это чья-то память или чья-то душа.
Но вот тут начинается самое интересное. Генри Хиггинс, такой умный и образованный, оказывается совершенно беспомощным в простых человеческих чувствах. Он груб, он невоспитан, он может сказать Элизе гадость и даже не заметить, что она плачет. Помните сцену, когда после удачного бала, где Элиза блестяще сыграла роль герцогини, вместо того чтобы похвалить её, он начинает с порога кричать, что всё это скучно и что «слава Богу, всё кончилось»? Для него Элиза — это его проект, его творение, его эксперимент. Как будто он вылепил из глины прекрасную вазу, но, когда ваза ожила и заговорила с ним, он растерялся. Он не знает, что делать с живым человеком. Он боится чувств, потому что чувства нельзя записать в транскрипцию, их нельзя измерить фонетическим аппаратом. Его беда не в том, что он злой, а в том, что он глухой к чувствам других людей. Он как будто заперт в своей башне из слоновой кости, в мире произношений и ударений, и ему очень страшно оттуда выходить.
И все же, я замечаю, как он меняется. Точнее, не меняется кардинально, но в нем просыпается что-то человеческое, особенно в конце. Когда Элиза уходит, Хиггинс впервые в жизни теряет контроль. Он не понимает, почему она ушла, ведь он же дал ей всё — чистое произношение, красивые платья, манеры. Он же её «создал»! Но он не понимает главного — что она не вещь, не кукла. И вот этот момент его растерянности, когда он мечется по комнате и не может найти свои ночные туфли (потому что раньше их всегда подавала Элиза), — это самый трогательный момент в пьесе. Он вдруг становится маленьким и беспомощным. Он злится не на неё, а на себя, на то, что мир устроен не по его научным законам. Он кричит, что она ему нужна, потому что без неё он не сможет работать, потому что она была частью его «системы». Но за этим криком чувствуется что-то большее — привязанность, которую он боится назвать настоящим именем.
Бернард Шоу, автор этой пьесы, наверное, хотел сказать нам, что Хиггинс — это не чудовище. Это трагическая фигура. Гениальный человек, который так и не выучил самый главный урок — урок уважения к человеку, который не является его собственностью. Он изменил Элизу снаружи, дал ей голос леди, но так и не смог увидеть в ней живую душу. И это его главная трагедия. Он остался один — с кучей книг, с фонетическими записями и с воспоминаниями о том дне, когда дождь накрыл их под портиком собора, и в его жизнь ворвалась та самая «вульгарная» девчонка с корзиной цветов.
Для меня Генри Хиггинс — это человек, который знает всё о том, как говорить, но не знает самого главного — что и когда нужно молчать, когда нужно слушать и когда нужно просто быть добрым. Он учит нас тому, что самая сложная наука — это наука быть человеком. И, наверное, именно за это мы его и любим — за его нелепость, за его эгоизм и за ту крошечную, едва заметную трещинку в его холодном сердце, через которую всё же пробивается свет.