Сочинение Что общего в выразительных средствах музыки и живописи

Когда мы говорим об искусстве, нам обычно кажется, что музыка и живопись живут в совершенно разных мирах. Одна обращена к нашему слуху, другая — к зрению. Одна течет во времени, другая застывает в одном мгновении на холсте. Но если закрыть глаза и попытаться «увидеть» музыку или «услышать» картину, начинаешь понимать, что эти два искусства говорят на одном языке. Этот язык — язык чувств, и выразительные средства у них очень похожи. Они как брат и сестра: разные по внешности, но с одним и тем же взглядом на мир.
Самое первое, что бросается в глаза, — это ритм. В музыке ритм — это пульс, сердцебиение произведения. Он может быть быстрым и тревожным, как в прелюдиях Рахманинова, или плавным и убаюкивающим, как в колыбельной. Без ритма музыка рассыплется в хаос. А теперь посмотрите на живопись. Разве художник не создает свой ритм? Только он делает это с помощью линий, мазков и расположения предметов. Посмотрите на картину Ван Гога «Звездная ночь». Небо там словно кружится в бешеном вальсе. Короткие, вихревые мазки кисти создают ощущение пульсации, движения. Это и есть ритм, только видимый. Если бы у этой картины вдруг появился звук, мы бы услышали, как она «дышит»: учащенно, взволнованно, как будто в предчувствии бури. А в спокойных пейзажах Левитана линии плавные, горизонт низкий — это ритм умиротворения, долгих, тягучих нот.
Второе важнейшее средство — мелодия в музыке и линия в живописи. Мелодия — это то, что мы напеваем, главная мысль композитора. Она может взлетать вверх, как птица, или падать вниз, как осенний лист. Точнее всего это описывает линия. В живописи контур предмета — это его «мелодия». Плавная, изогнутая линия женского тела на картинах Боттичелли звучит как нежная и грустная песня. Резкие, ломаные линии кубистов или экспрессионистов кричат, рвутся, спорят. Вспомните знаменитые расплывчатые грани у Валентина Серова — его «Девочка с персиками». Там нет жесткой черной обводки, линия как бы тает. Она звучит шепотом, создавая ощущение воздушности и молодости. Линия и мелодия — это душа произведения, ее главный голос.
Однако самым ярким и заметным мостиком между музыкой и живописью является тембр и цвет. Мощнее всего это сходство ощущаешь, когда смотришь на абстрактные картины или пьесы, передающие настроение без слов. Тембр — это окраска звука: вот заговорила скрипка (светлый, льющийся звук), а вот тяжело вздохнула виолончель (густой, бархатный). Цвет в живописи работает точно так же. Он создает атмосферу. Холодный синий цвет похож на высокую ноту флейты — прозрачный, отстраненный, печальный. Ярко-красный — это мощный аккорд медных духовых, который бьет прямо в сердце, вызывая страсть или тревогу. Художники-импрессионисты (Клод Моне, Огюст Ренуар) писали не предметы, а свет и воздух. Их мазки — это чистые цвета, которые сливаются в глазу зрителя, как ноты в аккорде. Один желтый мазок рядом с синим рождает зеленое ощущение — так же, как звук фа-диез и соль-бемоль дают напряженное, щемящее созвучие.
Есть и еще один секрет. Это контраст. Без контраста ни музыка, ни живопись не будут интересными. Композитор знает, что после громкого удара литавр должна наступить тишина, а после сложного пассажа — простая и чистая нота. Иначе ухо устанет. Художник делает то же самое: он ставит рядом черное и белое, теплое и холодное, большое и маленькое. В картине «Девятый вал» Айвазовского есть все: страшный, почти черный вал воды и нежный, розовый свет утренней зари. Этот контраст между ужасом гибели и надеждой на спасение звучит как драматическая симфония, где инструменты спорят друг с другом.
Забавно, что мы даже говорим об этих искусствах одними словами. Мы говорим: «тягучая мелодия» или «кричащие цвета». Мы слышим в музыке «светлые» тональности, а в живописи — «звонкие» краски. Настоящий художник, когда пишет осенний лес, видит его не просто деревьями. Он слышит их. Он слышит шуршание листьев как тихий шорох струн, а тяжелые капли дождя как удары по клавишам фортепиано. А музыкант, когда сочиняет, например, «Времена года» Чайковского, он не просто придумывает ноты. Он рисует звуками картину: вот ледяные сосульки (высокие, звенящие ноты), вот капель (быстрые, легкие пассажи).
В школьных учебниках мы учим, что музыка — временное искусство, а живопись — пространственное. Но когда я думаю об этом, мне кажется, что это неправда. Великая музыка останавливает время, заставляя нас забыть о часах, а великая картина не стоит на месте — она движется внутри нашего воображения. На полотне Сурикова «Утро стрелецкой казни» фигуры застыли, но музыка этого полотна страшна и ясна: это звуки барабана, плач жен, тяжелое молчание обреченных.
Итак, что же общего? Общее — это душа автора. Композитор и художник используют разные инструменты: одному нужны холст и кисть, другому — рояль и дирижерская палочка. Но цель у них одна — заставить нас почувствовать. Ритм, линия, цвет и тембр — это буквы одного алфавита. Из этих букв складываются слова, а из слов — предложения, которые мы понимаем сердцем. Глядя на картину, мы слышим музыку тишины. Слушая музыку, мы видим цвета, которые, быть может, даже не существуют в природе. И в этом великое чудо: тишина может звучать, а краски — петь.