Сочинение Один день из жизни помора в XVI–XVII веке

Зима в нашем становище на берегу Студёного моря выдалась суровой, но привычной. Едва забрезжил рассвет, я услышал треск лучины в светце и глухой кашель отца. Он уже ворочался, кряхтя от старой раны, полученной в драке с моржом. В избе было душно и темно, пахло старой рыбой, сосновой смолой и прелым мехом. Мать раздувала угли в очаге, и оранжевый свет выхватывал из темноты стены, проконопаченные мхом, и деревянную утварь. Я, Егорка, сын кормщика, сладко потянулся на полатях, сбрасывая с себя тяжелый овчинный тулуп. На полу посапывали мои младшие братья и сестры, прижавшись друг к другу, словно щенки.
В избе было тесно, но это был наш мир. В углу висела икона Николая Чудотворца, покровителя всех мореходов, перед ней теплилась крохотная лампадка. Мать, низко поклонившись образам, поставила на стол деревянную миску с пустой ухой, разбавленной лепешками из кислой ржаной муки. Нам, детям, перепадало мало, но сегодня день был особенным — отец брал меня с собой в море, проверять снасти. Я жевал пресную лепешку, запивая ее крутым кипятком с мятой и чувствуя, как внутри разливается тепло. Наскоро перекусив, я натянул поверх суконной рубахи тяжелый зипун из грубой оленьей шкуры, подпоясался ремнем, на котором болтался нож в берестяных ножнах. Шапку из тюленьей кожи я нахлобучил на самые уши.
Выйдя из землянки, я зажмурился. Солнце стояло низко, слепя глаза, отражаясь от бескрайней снежной белизны. Мороз щипал щеки, дышать было трудно. Вся наша слободка, состоящая из десятка таких же приземистых избушек и амбаров на высоких столбах-подклетях, просыпалась. Рядом с нашим домом мужики чинили карбас — наше главное сокровище. Это была широкая, ладная лодка, пахнущая варом и сосной. Отец уже стоял по колено в снегу, озабоченно простукивая днище. Рядом, у проруби, старый дед Захар черпал бадьей воду, окатывая себя паром, и тяжело дышал. У всех было одно дело — море.
Наконец, мы отчалили. Вчетвером: отец-кормщик, я, да два наших работника, мужики лет тридцати, с сосредоточенными лицами. Пока было тихо, мы шли на веслах, проходя узкой губой между торосами. Льдины угрожающе терлись одна о другую, издавая неприятный скрежет. Я сидел на носу, вглядываясь в водную гладь, высматривая опасные "заломы". Отец правил кормовым веслом, время от времени покрикивая. Моя работа была нехитрой, но ответственной — следить за порядком, подавать снасти. Сердце колотилось от гордости и легкого страха. Выйдя на чистую воду, мы поставили парус. Ветер, упругий и студеный, наполнил дерюгу, и карбас резво побежал по мелкой волне.
Весь день мы проверяли переметы, поднимая со дна тяжелых, отливающих серебром треску и пузатых палтусов. Руки задубели на ветру, варежки промокли насквозь, но я старался не подавать виду. Я помогал опускать крючья, наживленные мойвой, и распутывать колючие снасти. Самый опасный момент наступил, когда мы снимали рыбу: она билась, была скользкая и холодная. У одного работника кожа на пальцах лопнула от соли, но он лишь сплюнул и перетянул руку тряпицей. Потом мы закинули невод в лахту. С неводом было муторно: мокрый, он был невероятно тяжелым, тащили его в четыре руки, и я, упираясь ногами в борта, тянул изо всех сил, чувствуя, как ноет спина. Улов был богатым. Отец довольно крякнул, закуривая короткую трубку с привозным табаком.
К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, поднялась белая муть. Старый Захар, который был у нас за старшего по промыслу, зорко посмотрел на горизонт и велел возвращаться. Обратный путь был тяжелым. Мы шли на веслах, пробиваясь сквозь ледяную шугу. Я сменял то одного, то другого гребца. Отец стоял на руле, и его лицо было непроницаемым, как камень. В темноте, когда на берегу уже зажгли смоляные бочки, обозначая горло бухты, я почувствовал дикую усталость и гордую радость. Я не ныл, не жаловался, я был настоящим мужчиной, добытчиком.
В становище нас уже ждали. Бабы вышли встречать, разжигая костры прямо на берегу. Рыбу, еще трепыхающуюся, тут же начали свежевать и развешивать на вешала под навесами. Пахло домом, дымом и ухой. Мать, накормив меня горячей кашей, уложила спать на тулуп, у самого очага. Слушая, как взрослые обсуждают пудовки, барыш да завтрашний поход за моржами, я засыпал с ощущением, что прожил жизнь не зря. Эта суровая земля, это море, что кормит нас и пугает, этот запах соли и пота — это и есть моя судьба. И завтра, чуть свет, я снова пойду в море, потому что так велит обычай, так жили мои деды, так буду жить и я.