Сочинение Две мамаши ведут диалог о детях какие они не послушные

Был тихий осенний вечер. Солнце уже почти село, и в парке зажглись фонари, роняя на мокрые листья желтые круги света. На скамейке, укутавшись в пушистые платки, сидели две женщины — тетя Марина и тетя Света. Они встретились случайно, когда забирали детей из музыкальной школы, и теперь, пока их чада возились в куче листвы неподалеку, вели неторопливый разговор. Тетя Марина тяжело вздохнула и поправила сползающий с плеча шарф. «Ох, Света, — начала она, глядя, как ее сын Петька пытается забросить портфель на дерево. — Я иногда думаю, что с детьми что-то не так. Или с нами, родителями. Вчера я ему говорю: "Петя, убери, пожалуйста, игрушки". Так он знаешь, что сделал? Он сложил их в одну огромную кучу прямо посередине комнаты и накрыл одеялом. Говорит: "Это гора, мама. Не трогай, здесь дракон спит". Я ему про порядок, а он про драконов! Как с ним разговаривать?»
Тетя Света улыбнулась, но в ее глазах тоже затаилась усталость. «Марина, это ещё цветочки. Моя Катька, — она кивнула на девочку в розовой шапке, которая сосредоточенно поливала песок в песочнице компотом из бутылочки, — на прошлой неделе решила, что она — фея природы. И знаешь, что сделала эта "фея"? Она отрезала свои новые джинсы, чтобы сделать из них шарф для бездомной кошки. Я её спрашиваю: "Катя, зачем ты испортила штаны?" А она мне таким серьезным голосом: "Мама, это не штаны, это жертва искусству. Кошка замерзает". Ну что ты будешь делать? Штаны дорогие, а она — жертва. Не накажешь ведь за доброе дело, но и не похвалишь за порчу вещей». Женщины замолчали, глядя на своих «непослушных» детей. Тишину нарушал только шелест листьев и далекий лай собаки.
«И знаешь, Света, я пытаюсь читать умные книжки, — продолжила тетя Марина, снимая перчатку и согревая руки дыханием. — Там пишут, что с ребенком нужно договариваться, что нельзя давить авторитетом. Но как договориться, когда он утром в школу надевает один носок красный, другой синий, и утверждает, что так видит мир? Вчера я сделала ему замечание, что он грубо ответил бабушке. Он выслушал, кивнул, а потом принес мне тапки и сказал: "Мама, ты хорошая, но ты слишком много нервничаешь. Выпей чаю с мятой". И ушел. Мне пять лет, меня учит жизни собственный сын!» Она рассмеялась, но в смехе слышалась гордость. Потому что, как ни крути, этот маленький философ был самым лучшим на свете, даже когда ставил маму в тупик.
Тетя Света кивнула в ответ на эти слова. «Это точно. Они же как инопланетяне. Мы говорим на языке логики и "надо", а они на языке "я хочу" и "а почему". Вот ты говоришь — наказать или нет? Я свою Катьку вчера поставила в угол за то, что она отказалась есть суп. Она стоит в углу, молчит, а потом поворачивается и говорит: "Мама, я в углу думаю о твоей карме. Ты злая, когда голодная, тебе надо срочно съесть шоколадку". И я стою, как дура, с половником в руке, и думаю: "Боже, она права!" Пришлось самой есть суп, чтобы успокоиться. И шоколадку я действительно съела. А она стоит, героиня, голодная, но несгибаемая. И как тут быть строгой?»
В этот момент к ним подбежал запыхавшийся Петька. Его шапка съехала набок, а в руках он держал огромный, корявый, но невероятно красивый лист клена. «Мама! Смотри! Это огонь! Я его поймал, пока солнце не съело!» — закричал он, протягивая лист. Тетя Марина взяла лист, и ее лицо разгладилось. «Красивый, сынок, — сказала она тихо. — Настоящий огонь». Петька довольно улыбнулся и убежал обратно. Женщины посмотрели друг на друга. «Вот видишь, — тихо сказала тетя Света, — он не наказания хочет, а чтобы ты его "огонь" заметила. Они же все время что-то нам доказывают. Просто у них язык такой — не словами, а поступками. Иногда дурацкими, иногда гениальными».
«Да уж, — согласилась тетя Марина. — А самое страшное, что я стала замечать за собой, — это то, что я учу его не быть, а казаться. Ты представляешь? Я требую, чтобы он был "удобным", а не самим собой. Вчера он принес из школы тройку. Я, конечно, расстроилась, начала воспитывать, что надо стараться. А он смотрит на меня своими глазищами и говорит: "Мам, я же старался, просто я думал, как сделать так, чтобы воробьям зимой тепло было, и про таблицу умножения забыл". И я вдруг поняла, что мой сын — это человек с огромным сердцем, а я пилю его за какие-то цифры. Стало так стыдно...» Тетя Света погладила подругу по руке. «Мы все такие, Марина. Мы боимся, что они вырастут неправильными, не приспособленными к жизни. Но, глядя на них, я понимаю: они приспособлены лучше нас. Они счастливее. Мы в их возрасте уже думали о том, как бы не опоздать и получить пятерку, а они думают о драконах, феях и том, как спасти кошку».
Стемнело совсем. В парке зажглись гирлянды на елках, готовясь к Новому году. Петька и Катя, уставшие и счастливые, наконец подошли к мамам. У Петьки были мокрые варежки и грязные коленки, у Кати — компотное пятно на куртке и вязаный шарф, которым она, видимо, все-таки укутала ту самую кошку, потому что нитки торчали как попало. Они встали рядом, такие маленькие и бесконечно важные. «Ну что, непослушные мои, — сказала тетя Марина, вставая и отряхивая пальто. — Пошли домой, драконов кормить». Петька схватил ее за руку, а Катя повисла на шее у мамы. И так они пошли вчетвером по аллее — двое взрослых и двое маленьких философов, которые знали о жизни что-то такое, что взрослым только предстояло вспомнить. Непослушные? Возможно. Но какие же они были живые! И, наверное, в этом и было главное счастье — в этом их детском, непокорном и чистом мире, который они так отчаянно защищали от взрослой скуки.