Сочинение Один день из жизни в Спарте
Лучи восходящего солнца едва тронули вершины Тайгета, а я уже лежал на жесткой постели из тростника, накрытой тонким куском грубой шерсти. Спал я мало — ночью было холодно, и тело само просилось в движение, чтобы согреться. Я зевнул, потянулся, чувствуя каждую мышцу. Сегодня мне двенадцать. И это значит, что день, как и все предыдущие и все будущие, будет подчинен одному закону — закону силы и выносливости. Я встал, окунул лицо в холодную воду из глиняного сосуда. Дома было тихо и пусто, как всегда. Отец, гоплит, уже ушел в казармы. Мать, сильная и молчаливая женщина, с рассветом отправилась в общественные бани и на женские собрания. Мы, дети Спарты, принадлежали не столько семье, сколько государству. С семи лет мы жили в «агéлах», отрядах сверстников, под присмотром старших юношей и суровых наставников — пайдо́номов. Но ночевать иногда разрешалось дома, в этих аскетичных стенах, где не было места излишествам. На улице воздух был чист и свеж. Я быстро побежал к месту сбора своей агéлы у подножия холма. Мы, двадцать мальчишек, стояли навытяжку перед Икком, нашим пайдо́номом. Ему было лет восемнадцать, но взгляд у него был как у седого воина — холодный и всевидящий. Никаких приветствий. Только краткая команда: «Бег. До ручья и обратно. Последнего ждет голод». И мы помчались. Ноги сами находили дорогу среди камней и колючих кустов. Не бежать было нельзя. Отстать — означало опозорить не только себя, но и всю свою группу. Мы дышали в такт, наши босые ноги отбивали дробный ритм на твердой земле. Я прибежал в середине отряда, чувствуя, как горячая волна растекается по телу. Отстал Фебид. Он споткнулся о корень. Икком даже не взглянул на него — просто молча отложил в сторону его деревянную миску для похлебки. После бега началась гимнастика. Борьба на песке. Мы сцепились с Аристодемом, своим постоянным соперником. Он был чуть тяжелее, но я — ловчее. Мы кружили, хватали друг друга за плечи, пытались сделать подножку. Песок забивался в рот, царапал кожу. В конце концов, я сумел повалить его на спину и прижать к земле. «Хорошо, — бросил Икком. — Но ты слишком много двигался. Настоящий воин побеждает одним точным усилием». Никакой похвалы, только указание на ошибку. Так было всегда. Затем наступило время для самого трудного — обучения терпению и молчанию. Мы сидели на камнях, вытянув спины, под палящим солнцем. Надо было не шелохнуться, не смахнуть пот со лба, не показать, что тебе тяжело. Иногда Икком подходил и задавал вопрос: «Что выше для спартанца — честь или жизнь?» Отвечать нужно было кратко, метко и не сразу, подумав. «Честь, — сказал я, когда очередь дошла до меня. — Ибо жизнь без чести — позор для Спарты». Он кивнул почти незаметно. Это была высшая награда. В полдень нас повели на обед. Это был не семейный прием пищи, а такая же тренировка. Нам дали по миске черной похлебки — «мела́са зо́мос», сваренной из бычьей крови, уксуса и чечевицы. Ее вкус был настолько грубым и кислым, что непривычному человеку становилось дурно. Но для нас это была еда воина — простая, питательная, не отвлекающая от главного. Хлеба было мало, мясо давали редко, и то в качестве особого поощрения. Мы ели молча, сидя на земле. Фебид, оставшийся без своей порции, сидел в стороне. Он должен был украсть еду сегодня, чтобы поесть. Икком смотрел на это сквозь пальцы — воровство поощрялось, если оно было ловким и не раскрывалось. Но если поймают — жди жестокой порки не за кражу, а за неумение. После короткого отдыха начались уроки. Но это были не уроки в нашем понимании. Никаких долгих рассуждений или письма на вощеных табличках. Нас учили лишь самому необходимому: читать, чтобы понимать приказы и законы Ликурга; считать, чтобы вести военный дозор и делить добычу. Главными же уроками были музыка и поэзия. Мы хором пели боевые гимны, гимны в честь павших героев. Ритмичные, мощные строки, под которые легко маршировать. Мы учили наизусть сказания о подвигах Геракла, нашего прародителя, и о битвах при Фермопилах. Стихи должны были закалять дух, воспламенять сердце, а не просто развлекать. Наш учитель, старый воин с выжженным солнцем лицом, говорил хрипло: «Слово должно быть короче меча, но бить так же метко». Поздним вечером, когда тени стали длинными, нас повели на «агóгу» — специальное испытание. Это была игра, но игра жестокая. На жертвеннике Артемиды лежали круги сыра. Наша задача — украсть их, прорвавшись через круг старших юношей, которые стояли с прутьями. Не просто пробежать, а выдержать удары, проявить хитрость и отчаянную храбрость. Свист прутьев в воздухе, хлопки по спинам и ногам. Кто-то кричал, но большинство стискивали зубы. Я нырнул под чью-то руку, почувствовал жгучую боль по ребрам, но сумел схватить кусок сыра и вырваться из круга. Сердце стучало как барабан. Добытый таким трудом сыр был самым сладким угощением на свете. Возвращаясь домой в сумерках, я видел спартанских девочек. Они тоже тренировались — бегали, метали диск, боролись. Они должны были стать матерями сильных воинов, а для этого и сами должны быть крепкими и здоровыми. Их песни тоже были о славе и доблести. Дома меня ждала простая еда — ячменная лепешка, немного оливок, лук. Отец вернулся молчаливый и усталый. Он осмотрел мой свежий кровоподтек от прута, но ничего не сказал. Лишь твердо похлопал меня по плечу. Этот жест значил больше любых слов. Мать спросила лишь о том, выполнил ли я все, что было положено. Потом мы сидели у очага, и отец вдруг начал тихо рассказывать о походе на север, о стычке с илотами. Его слова были кратки, как удары копья. Я ловил каждое, понимая, что это и есть настоящая наука — наука войны и выживания. Перед сном я вышел во двор. Над Спартой сияли холодные и яркие звезды. Где-то в горах выли волки. Я смотрел на темные силуэты казарм и думал о том, что вся моя жизнь — от рассвета до заката — это подготовка. Подготовка к одному главному дню. К дню, когда я встану в фалангу рядом с отцом и другими воинами, сомкну щит со щитом соседа и почувствую, что я — не просто я. Я — часть бронзовой стены, часть Спарты. И чтобы эта стена никогда не рухнула, каждый мой день должен быть выкован из труда, боли и безоговорочного послушания. Я лег на жесткий тростник, и боль от ушибов убаюкивала меня лучше любой колыбельной. Засыпая, я снова видел бесконечную дорогу к ручью, суровое лицо Иккома и отблеск щитов на солнце. Завтра будет такой же день. И послезавтра. И все дни, пока я не стану тем, кем должен стать — спартанцем. И в этой мысли не было тоски. Была лишь холодная, как вода в горном ручье, ясность. Это был мой путь. Иного нам, сыновьям Лакедемона, не дано.