Сочинение Один день в древней Италии (от первого лица)

Я, Марк, сын Луция, проснулся не от крика петуха, а от того, что первый луч солнца пробился сквозь щель в ставнях и упал прямо мне на лицо. В нашей маленькой каморке рядом с конюшней было душно, пахло сеном и старой кожей. Отец уже не спал, он возился во дворе, и я слышал, как фыркает наша лошадь Виктория. Я вскочил, натянул старую, штопаную тунику, подвязался ремнем и выбежал во двор. Весь мир еще был серым и сонным, но небо над крышами домов уже начинало розоветь. Воздух был прохладным и таким чистым, что кружилась голова. Вдали, за городскими стенами, я увидел гору, которую все здесь называют Везувием. Она стояла тихая и мирная, поросшая зелеными лесами, и казалось, что она спит. Кто бы мог подумать, глядя на нее утром, что она таит в себе гнев? Но тогда я об этом не думал. Я думал только о завтраке.
Мать уже разжигала очаг. Она подала мне кусок грубого, черного хлеба, макнула его в подсоленную воду и плеснула туда немного оливкового масла. Это было вкусно, как никогда. Мы жили небогато, мой отец был извозчиком, возил товары для богатых купцов из Помпей, но сегодня он взял меня с собой на рынок. Это был редкий подарок. Обычно я помогал матери или возился с младшей сестрой, но сегодня я был мужчиной. Мы с отцом запрягли Викторию, старую, но крепкую лошадь, и покатили по мощеной дороге к городским воротам. Колеса нашей телеги громко стучали по камням, а отец насвистывал какую-то древнюю песню. Город просыпался. Мимо бежали рабы с кувшинами воды, повара тащили корзины с рыбой, какой-то мальчишка гнал стадо гусей, и они сердито шипели на всех. Запахи... их было так много, что я не успевал дышать. Пахло свежим хлебом из пекарни, терпким вином из таверны, конским навозом и еще чем-то сладким — наверное, цветами из сада какого-нибудь патриция.
Рынок на Форуме — это сердце города. Когда мы туда въехали, у меня глаза разбежались. Там было шумно, как в улье. Торговцы кричали, расхваливая свой товар: фиолетовую шерсть из Тира, стеклянные бусы из Египта, амфоры с маслом, серебряные кубки. Отец пошел договариваться с хозяином лавки, который продавал мешки с зерном, а мне велел сторожить телегу. Я стоял, разинув рот, смотрел на статую императора из белого мрамора и на огромные колонны храма Юпитера. Люди здесь были одеты совсем не так, как мы. Какие-то женщины в длинных, ярких столах, заколотых золотыми булавками. Мужчины в белых тогах с красной каймой. Они шли важно, не спеша, и даже не смотрели на нас — простолюдинов. Я смотрел на их сандалии, искусно расшитые, и думал, что, наверное, целый год нашей работы стоит одна такая бляшка. Но грустить было некогда. Солнце поднялось уже высоко, стало жарко. Я взмок и мечтал только о воде.
И тут случилось то, что я запомню на всю жизнь. Сначала я подумал, что мне показалось. Земля под ногами едва заметно дрогнула. Как будто где-то глубоко внизу вздохнул великан. Лошади на рынке заволновались, заржали. Отец выбежал из лавки, лицо у него было встревоженное. «Марк, — сказал он тихо, — это просто буря. Собирайся быстрее». Но я посмотрел в сторону Везувия, и сердце у меня упало. Вершина горы, которая была мирной утром, исчезла. Ее как будто срезало, и на том месте стоял огромный, черный столб дыма. Он рос, раздувался, как чудовищный гриб, вверх летели пепел и мелкие камни. Солнце, только что яркое, вдруг стало тусклым, как медный таз. Стало темно. Не ночью темно, а какой-то страшной, серой темнотой. Люди на площади закричали. Кто-то бросился бежать, падая, роняя товар. Послышался страшный грохот, словно гром, но длился он бесконечно долго.
Отец схватил меня за руку и потащил к телеге. Мы бросили зерно. Дорога домой превратилась в ад. На город посыпался белый пепел, он летел пухом, но обжигал лицо. Воздух стал горячим и вонял тухлыми яйцами. Было трудно дышать, мы кашляли. Лошадь Виктория неслась так, как никогда в жизни. Все смешалось в один страшный ком: крики, грохот, пепел и паника. Я вцепился в борт телеги и видел, как рушатся крыши домов под тяжестью пепла, как падают колонны портиков. Мир древней Италии, такой прочный и красивый утром, рушился на моих глазах. Я рыдал, но слезы не могли смыть эту картину. Я не знал, жива ли мать и сестра, останется ли наш дом.
Только ночью, когда мы выбрались за городские ворота, земля перестала дрожать. Извержение стихло. Мы сидели на голой земле, укутавшись в мокрые тряпки. Город позади нас был погребен под белым саваном. Тишина стояла невыносимая. Я смотрел на свою грязную руку, на которой остался ожог от пепла, и не мог поверить, что все это произошло за один день. Утром я был просто мальчишкой, который радовался хлебу с маслом, а сейчас я видел, как боги гневаются. Я прижался к отцу, и в первый раз почувствовал, что дом — это не стены, а те, кто рядом с тобой в этот страшный серый час. Этот день в древней Италии научил меня ценить каждое утро, когда солнце встает на чистом небе.