Сочинение Лермонтовские мотивы в творчестве А. Блока
Когда я впервые прочитал блоковское «Ночь, улица, фонарь, аптека», меня поразила такая простая, но бесконечная тоска. А потом я вспомнил лермонтовское «Выхожу один я на дорогу…». Кажется, что разделяют этих поэтов десятилетия, мир вокруг изменился до неузнаваемости, а чувство одиночества и трагической обреченности перешло от одного к другому, как эстафетная палочка. Лермонтовские мотивы в стихах Александра Блока — это не просто подражание, это глубокое родство душ, кровная связь двух великих поэтов, которых объединила русская тоска и вечный поиск гармонии. Первое, что бросается в глаза, — это чувство абсолютного, космического одиночества. У Лермонтова в его знаменитом «Парусе» он ищет бури, потому что «в бурях есть покой». Это одиночество гордое, вызывающее. «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!» — герой Лермонтова не смиряется с тишиной, он жаждет столкновения, чтобы через боль и страдание обрести истину. Блоковский герой, кажется, уже перегорел в этом мятеже. Его одиночество — это одиночество человека, который все понял и устал. Вспомним его «Незнакомку»: «И странной близостью закованный, / Смотрю за темную вуаль, / И вижу берег очарованный / И очарованную даль». Здесь есть та же отстраненность от мира, то же нежелание участвовать в пошлой обыденности. Он смотрит на мир сквозь туман, как лермонтовский демон смотрит на Землю, чувствуя свое проклятие и свое превосходство. Только у Лермонтова это бунт титана, а у Блока — тихая, усталая печаль, почти шепот. Еще один важнейший лермонтовский мотив — это мотив «демонизма», разочарования в любви и в людях. Лермонтовский Демон — это «дух изгнанья», который отвергнут небом и не принят землей. Он пытается найти спасение в любви земной женщины Тамары, но его поцелуй несет смерть. Блок в своем раннем цикле «Стихи о Прекрасной Даме» идет по другому пути: он обожествляет возлюбленную, ищет в ней спасение от земной грязи. Но позже, в «Снежной маске» или «Фаине», появляется тот самый демонический оттенок. Его героини — это уже не Небесные Девы, а «вольные девы», роковые, опасные. Как у Лермонтова, любовь у Блока становится катастрофой, мукой, ледяной страстью. «И когда ты смеешься над нами, / Я не знаю — смеешься иль плачешь, / Только знаю, что мука, как камень, / Разбивает мне сердце» — эти строки Блока словно написаны одним пером с лермонтовским «У ног других не забывал, / Я взор твой ясный; может быть, / Тебя любя, я оскорблял / Ее божественную власть». Это трагедия невозможности счастья, когда любовь — это не награда, а проклятие. Конечно же, нельзя не сказать о теме Родины. У Лермонтова любовь к России — странная, противоречивая. Он признается: «Люблю отчизну я, но странною любовью!». Ему дороги «ее степей холодное молчанье» и «разливы рек ее, подобные морям», но он же пишет горькие строки о «ненавистной» стране «рабов, господ». Блок идет еще дальше. Его Россия — это не просто страна, это стихия, это женщина, это судьба. В цикле «На поле Куликовом» он пишет: «О, Русь моя! Жена моя! До боли / Нам ясен долгий путь!». Он принимает Россию любой — нищей, пьяной, разбойной. «И невозможно возможно, / Путь долог и легок, / Когда блеснет в дали дорожной / Мгновенный взор из-под платка», — пишет Блок в стихотворении «Россия». Он подхватывает лермонтовский образ тройки, летящей в неизвестность, и превращает его в символ всей русской истории — бурной, трагической, невозможной для рационального понимания. Лермонтов тоже писал о тройке: «Тройка мчится, тройка скачет, / Вьется пыль из-под копыт». Но у Блока этот образ становится еще более мистическим и пророческим. И, наконец, самое главное — это предчувствие гибели и жажда возмездия. Лермонтов словно чувствовал свою раннюю смерть. Его томило предчувствие трагического конца, и он писал о том, что «настанет день — и мир ничтожный / Не удивленья, не вниманья / Мне не придет и не пришлет». Он был готов к гибели и даже стремился к ней. Блок жил уже в другом, более страшном времени — на изломе эпох. Он тоже предчувствовал катастрофу. Его знаменитое «Петроградское небо мутилось дождем…» пронизано ожиданием конца. Но если Лермонтовская гибель — это личная трагедия одинокого героя, то блоковская гибель — это гибель целого мира, старой России. Он приветствует революцию, как очистительную бурю, как долгожданное возмездие. В поэме «Двенадцать» он создает свой апокалиптический образ ветра, который «разгулялся, ветер, веселый, и зол, и рад». Этот ветер сметает все старое, как лермонтовский парус ищет бури, но только в масштабах уже не души, а истории. Завершая это сочинение, я понимаю, что Блок был не просто наследником Лермонтова. Он был его трагическим двойником в другую эпоху. Лермонтов показал трагедию личности, которая не может найти себя в мире. Блок показал трагедию мира, который потерял личность. Но читая их стихи, мы слышим один и тот же голос — голос вечного русского одиночества, мятежа и странной, пронзительной любви к Родине, которую не объяснить словами. И когда я перечитываю блоковское «О, я хочу безумно жить» или лермонтовское «Я жить хочу! Хочу печали…», я вижу эту неразрывную нить, что связывает двух гениев, делая их разговор через время одним из самых завораживающих разговоров в русской литературе.