Сочинение Как подружились кавказец и казак в танце

Это случилось в начале лета, когда горы уже дышали жаром. Наш хутор стоял на равнине, и каждый год к нам приезжали люди из Дагестана — менять шерсть на пшеницу. В тот раз среди них оказался парень по имени Руслан. Он был на год старше меня, быстрый как ртуть, с глазами цвета ореха и с такой гордой осанкой, будто за спиной у него стояли все его предки. Мы, казаки, народ гордый сами, и поначалу косились на него. А он косился на нас.
На третий день их пребывания у нас в хуторе случилась вечерняя гулянка. Прямо на площади, где пыль стояла столбом от пляшущих ног, старики сидели на завалинках, а молодёжь собиралась в круг. Я, Иван, тогда ещё носил чуб длинный и сапоги начищал до блеска, хотя бы просто на лавку выйти. Мы играли на балалайке и гармошке, кто-то бил в ложки. И тут кто-то крикнул: «А ну, кавказец, покажи, что умеешь!» — с вызовом таким, недобрым. Я видел, как Руслан сжал челюсти, как напряглись плечи.
Он вышел в круг не спеша. Снял папаху, поклонился старикам, потом женщинам. И замер. Гармонист заиграл что-то наше, разудалое. Но Руслан стоял. Потом он чуть повернул голову к музыкантам и показал рукой — мол, не то. И тут один из его старших достал зурну. Как она заиграла — у меня мурашки побежали. Пронзительный голос, тоскливый и в то же время огненный. И началось.
Руслан танцевал лезгинку. Но не так, как мы привыкли видеть в кино — рубаха на выпуск и дикие выкрики. Нет. Он танцевал её как разговор. Он поднимал руки то плавно, то резко, будто сокол взлетает. Ноги его выстукивали дробь, от которой земля гудела. Он летал по кругу, то замирая на носках, то падая вниз, почти касаясь коленом пыли. Мы смотрели молча. Даже гармонист забыл играть и слушал зурну. В танце Руслана была такая честь, такое достоинство и такая удаль, что я вдруг понял: мы с ним — братья. Просто не знали этого раньше.
Когда он закончил, я сам не заметил, как вышел в центр круга. Кто-то свистнул, кто-то крикнул: «Ванька, покажи!». Я растерялся. Что я мог показать после такого огня? Нашу "Барыню"? Наш "Краковяк"? Но я сжал кулаки и пошёл в пляс. Начал с хороводного шага, широкого, как Волга. Потом пошла дробь, присядка, «козлик» с выбрасыванием ног. Я видел, как Руслан смотрит, и не мог ударить лицом в грязь. Я плясал за весь наш хутор, за дедов, за Дон. И тут вдруг я понял: мой танец — это земля. Тяжёлая, щедрая, твёрдая. А его танец — это небо. Быстрое, резкое, свободное. Мы разные. Но от этого мы вместе.
И тогда случилось то, что запомнили на хуторе на годы. Руслан шагнул ко мне прямо в танце. Я сначала опешил. А он показал рукой — продолжай. И мы начали танцевать вдвоём. Сначала просто рядом, каждый своё. Но потом он взял мой ритм, а я взял его резкость. Я сделал шаг вправо — он обошёл меня слева, как коршун. Я пустился в присядку — он пронёсся надо мной в прыжке, не задев меня. Мы не сговаривались! Это было как диалог без слов. Он показывал мне удаль гор, а я ему — ширь степей. Мы кружились, и пыль летела до самого неба. Старики стучали палками, бабы плакали, а гармонист и зурнач сплелись в одну музыку.
Мы остановились только когда упали. Нет, не упали, а рухнули друг другу в объятия. Прямо в пыль, обнялись и хохотали. Он что-то кричал по-своему, а я матерился по-нашему, и это было одно и то же. Я чувствовал его потное плечо, его крепкие руки, и думал: «Господи, какой же он родной!».
С того вечера всё изменилось. Мы сидели до утра у костра — я, Руслан и ещё человек двадцать. Он учил меня горским словам, а я его — донским. Он показал мне, как точить кинжал, я научил его заваривать чай с чабрецом и мёдом. А на прощание мы обменялись поясами. Он отдал мне свой, серебряный, с чернью, а я ему — дедов ремень с наборной медью. Мы знали: это навсегда.
Уже много лет прошло. Я женат, у меня дети. Руслан иногда звонит из своего аула, зовёт в гости, говорит, что у него уже внуки. И каждый раз, когда я слышу звук зурны или вижу лезгинку, я вспоминаю ту пыльную площадь, тот танец. И понимаю: дружба не живёт в словах. Иногда она рождается там, где двое в кругу сходятся в танце — один как пламя, другой как земля. А вместе они — сила. И никакие горы и степи их не разделят.