Почему образ Плюшкина завершает галерею помещиков в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Путешествуя вместе с Чичиковым по губернскому городу N и его окрестностям, мы, читатели, знакомимся с пятью помещиками. Казалось бы, что может быть общего между сладким до приторности Маниловым, сундучной хозяйкой Коробочкой, буйным вралем Ноздревым, медведеподобным кулаком Собакевичем и жалким, заплесневелым Плюшкиным? Каждый из них — отдельный характер, отдельная степень падения человеческой души. Но Гоголь расположил их не в случайном порядке. Галерея помещиков выстроена по принципу нарастающего омертвения, и образ Плюшкина завершает её не потому, что он самый страшный или самый смешной, а потому, что в нём человеческое начало угасает окончательно, оставляя лишь пустую, скользкую от жира оболочку. Его фигура — это та пропасть, за которой начинается уже не «мертвая душа», а нечто вовсе нечеловеческое, поэтому она и венчает этот жуткий портрет уездной Руси.
Если мы проследим за сменой образов, то увидим закономерность. Манилов — это внешняя форма без содержания. Он приятен, улыбчив, но внутри него нет никакой жизни, кроме пустых мечтаний о подземном ходе. Он не причиняет людям прямого зла, он просто бесполезен. Коробочка — это уже закосневшая в своей глупости материя. Она не мечтает, а копит, боясь продешевить даже с мёртвыми душами. Ноздрев — буйство жизненных сил, но направленных в никуда. Он страшен своей энергией, которая разрушает всё вокруг. Собакевич — это уже не просто грубость, а сознательное, циничное приятие «кулацкой» правды. Он видит в человеке лишь «тело», он не верит в душу, поэтому и торгуется за каждого мужика, как за живого. В каждом из них есть хоть какая-то искра — в Манилове — сентиментальность, в Коробочке — хлопотливость, в Ноздрёве — удаль, в Собакевиче — хозяйственность. Пусть эти черты уродливы, но они ещё есть.
У Плюшкина не остаётся и этого. Это уже не человек, а «прореха на человечестве». С первых же строк описания его усадьбы мы чувствуем не просто запустение, а вселенскую тоску. Всё гниёт, рушится, покрывается плесенью. Даже язык описания меняется: если к другим помещикам Чичиков подъезжает с надеждой на обед или сделку, то в имение Плюшкина он въезжает, как в царство смерти. Гоголь использует сравнение: «всё это гнило и разваливалось». Самый страшный штрих — это история Плюшкина. Мы узнаём, что он не был таким всегда. Когда-то он был бережливым хозяином, семьянином. Смерть жены, бегство дочери, смерть сына — всё это не оправдывает его падение, но объясняет его механизм. Человек, потерявший смысл жизни, все свои чувства переносит на вещи. Скупость становится не пороком, а болезнью, поглощающей всё человеческое. Он превратился в раба собственного богатства, которое гниёт в его амбарах, пока крестьяне умирают с голоду.
Именно в образе Плюшкина Гоголь показывает конечную точку духовной деградации. Если Манилов ещё может мечтать о дружбе, Ноздрёв — кутить, Собакевич — плотно обедать, то Плюшкин даже не живёт, а существует в мире мусора. Его чувства атрофировались. Когда он вспоминает о своей умершей жене, читатель видит «луч света» в его тусклых глазах, но этот свет тут же гаснет. Он даже сына проклинает и отказывается простить дочь, которая привезла ему внуков. Его «гостеприимство» — это предложение заплесневелого сухаря и рюмки мутной настойки, которую он сам когда-то вынул из графина для спасения от мух. Это пародия на всё человеческое. Плюшкин — это живой мертвец. В нём нет ни страстей, ни желаний, кроме одного — бессмысленного накопительства. Он «заразил» своей болезнью всё вокруг, превратив своё имение в свалку.
Почему же именно этот жалкий, грязный старик становится последним в ряду? Потому что галерея помещиков — это лестница, ведущая вниз. Идя от Манилова к Плюшкину, мы спускаемся всё глубже в бездну омертвения души. Манилов — это что-то сладкое, но безжизненное. Плюшкин — это уже что-то гнилое, разлагающееся. После него уже некуда идти. Это предел, за которым начинается уже не порок, а полное распадение личности. Помещики первых четырёх типов ещё могли бы быть вписаны в какую-то систему — они хотя бы торгуют, едят, лгут со вкусом. Плюшкин же выпадает из всех норм. Он не торгует, он просто копит; он не ест, а питает себя объедками; он не лжёт, он уже забыл, что такое правда. Его образ — это предупреждение. Гоголь как бы говорит: «Смотрите, до чего может дойти человек, если потеряет Бога внутри себя».
Финал этой главы трагичен. Чичиков «обворовывает» Плюшкина, покупая у него беглых крестьян. И здесь есть страшная ирония: Плюшкин, который потерял всё человеческое, продаёт «мёртвые души» так же легко, как другие продавали живую ткань, чернила или перья. Для него «душа» — это уже просто слово в реестре. Он рад сделке, потому что она спасла его от расходов на угощение. И в этой радости — полное ничтожество. Завершив галерею образом Плюшкина, Гоголь ставит диагноз всей помещичьей России. И если в других типах ещё теплятся надежды на исправление (например, Манилов мог бы заняться делом, а Ноздрёв — стать удалым офицером), то образ Плюшкина — это приговор. Тут нет пути назад. Это тупик. И именно поэтому поэма, пройдя через все ступени падения, заканчивается перед ужасающей пустотой, чтобы заставить читателя задуматься: а не превратилась ли его собственная душа в ту самую «прореху», из которой уже не выбраться?