Сочинение О втором томе «Мертвых душ»

Вот сочинение, написанное от лица школьника, который размышляет о загадочном и трагическом втором томе «Мертвых душ».

Скажу честно, когда мы начали проходить «Мертвые души» на уроках литературы, я сначала не очень понял, почему это считается таким великим произведением. Ну, ездит какой-то проходимец Чичиков по губернии, скупает умерших крестьян, которые числятся живыми, встречается с разными помещиками... Вроде сатира, все смеются над глупостью и жадностью, но читать было интересно именно как приключение. А потом учительница рассказала нам про второй том. Вернее, про то, что его не существует. Вернее, почти не существует. И вот это «почти» меня зацепило сильнее, чем весь первый том.
Второй том «Мертвых душ» — это, пожалуй, самая большая литературная тайна, которую я знаю. Гоголь написал его, но потом сжег. За несколько дней до смерти. Остались только черновики, обрывки, наброски, которые собрали по кусочкам. И когда я читал эти отрывки, у меня было чувство, что я смотрю на старую, потресканную фреску, где лица святых наполовину осыпались, но их глаза все равно смотрят на тебя с такой болью, что становится не по себе.
В первом томе все было просто и страшно. Простота была в том, что помещики — это просто типы, карикатуры. Манилов — пустая мечтательность, Коробочка — дубинноголовая хозяйственность, Ноздрев — кутеж и вранье, Собакевич — медвежья хватка, Плюшкин — скупость, дошедшая до безумия. Все они — «мертвые души» именно в прямом смысле. В них нет жизни, нет развития, нет Бога. Чичиков среди них чувствует себя как рыба в воде, потому что он сам — самая главная пустота. Гоголь в первом томе — это карающий пророк, который показывает нам галерею уродов и говорит: «Вот вы какие, люди России! Опомнитесь!».
Но во втором томе все меняется. Гоголь, мне кажется, испугался этого своего пророчества. Он понял, что одной сатирой человека не исправишь. Что смех — это хорошо, но он лечит только внешние нарывы, а не душу. И он попытался написать книгу о том, как Чичиков может исправиться. Как «мертвая душа» может ожить. И вот тут началась трагедия.
В черновиках второго тома мы встречаем новых героев. Например, помещика Тентетникова. Он не похож на Манилова или Собакевича. Это умный, образованный человек, который в юности мечтал о великих делах, но постепенно «скис», разочаровался в службе, уехал в деревню и там просто лежит на диване, предаваясь лени. Он не злой, не глупый. Он просто сломленный. И Гоголь пытается его оживить. Он вводит в роман идеального помещика Костанжогло, который умеет вести хозяйство с умом и душой, не разоряя крестьян. Костанжогло пытается образумить Чичикова, учить его, вразумлять. Еще есть откупщик Муразов, умнейший старик, который пытается повлиять на Чичикова через доброту и наставления. И сам Чичиков... он во втором томе начинает меняться. С ним происходят события, которые заставляют его страдать, плакать, думать о душе.
Но вот что я понял, читая эти наброски: у Гоголя ничего не получилось. Точнее, получилось фальшиво. Образы идеальных помещиков — Костанжогло или Муразова — вышли какими-то картонными, неживыми. Они говорят правильные слова про труд, про совесть, про службу царю, но в них нет той плоти и крови, которая была в Плюшкине или Ноздреве. Они скучные. Чичиков, который вдруг решил стать честным и начать новую жизнь, кажется неестественным. Гоголь не верил в то, что писал. Он хотел показать путь к свету, но сам этого света еще не нашел. Он мучительно искал его, молился, постился, но когда брался за перо, то вместо живого человека у него выходила схема.
И тогда он сжег рукопись. Я представляю себе эту ночь. Человек, который написал «Ревизора» и первый том «Мертвых душ», который заставил всю Россию смеяться над собой, сидит один в комнате, смотрит на свои листы, исписанные потом и кровью, и понимает, что это ложь. Что он не может нарисовать то, чего сам не видел. Что «живая душа» не подчиняется его перу. И он бросает бумаги в камин. Это был не просто каприз или приступ безумия. Это был акт высочайшей творческой честности. Лучше сжечь неудачу, чем обманывать читателя и себя.
Конечно, то, что осталось от второго тома — это гениальные фрагменты. Там есть сцены потрясающей силы. Например, описание того, как генерал Бетрищев бросает на пол бумаги Чичикова. Или разговор Чичикова с Муразовым, где хитрый делец вдруг начинает плакать. Видно, как Гоголь пытался вытащить своего героя из той ямы, куда сам его загнал. Но не смог.
Я думаю, что второй том «Мертвых душ» — это не просто книга, которую мы потеряли. Это урок. Урок о том, что искусство не терпит лжи. Что если автор хочет написать о спасении, он сам должен быть спасенным. А Гоголь, как и его герой Чичиков, в тот момент своей жизни тоже стоял на распутье. Со второго тома началась его собственная Голгофа. Он хотел быть учителем жизни, пророком, а оказался просто больным и запутавшимся человеком, который слишком поздно понял, что смех — это еще не все.
Для меня второй том «Мертвых душ» — это зеркало, в котором отразилась трагедия самого Гоголя. И хотя он остался недописанным, он учит нас большему, чем многие дописанные романы. Он учит нас тому, что путь к свету труден, что нельзя придумать добро, если его нет в сердце, и что иногда молчание и пепел говорят громче самых красивых слов. Мне кажется, если бы Гоголь дописал свой второй том и поставил там точку, мы бы, возможно, и не заметили, что он стал меньше. А так мы получили вечную загадку, которую каждый читатель разгадывает для себя сам. И это, наверное, и есть настоящая поэзия.